Воспоминания Зои Янушевич. Книга вторая.

Вышла вторая книга

2008-07-09T08:59:00.000-07:00

Вышла вторая книга воспоминаний Зои Васильевны Янушевич.

Наша гостевая книга - здесь.

Предисловие

2008-01-24T09:16:00.000-08:00

Воспоминания Зои, из которых мы составили "Случайные записки", как нам показалось, вызвали интерес и одобрение тех, для кого мы их и издали. Конечно же, нам было приятно, что наш труд не пропал даром, и что Зоины воспоминания что-то добавили к картине непостижимой советской эпохи и к судьбе человека, который ее прожил и пережил. Одновременно мы ощущали свою неизбывную вину за то, что не просили Зою записывать больше. Ведь она любила вспоминать, и многие ее рассказы, будь то о капустных листьях, спасших семью в начале блокады, или об эвакуации в Казахстан, мы, казалось, знали наизусть. Но это только казалось. На память приходили лишь отрывочные эпизоды - про вагон-теплушку с красной ленточкой, про украденные в Омске вещи, про ледяную воду в казахстанских арыках. Такое легкомыслие, впрочем, свойственно всем детям, пусть даже и недетского возраста. Ведь все дети верят, что мама будет всегда.

Так мы сокрушались и часто корили себя в телефонных разговорах между Англией и Петербургом, когда готовили к печати "Случайные записки", и после, когда стали приходить доброжелательные отзывы на них. И тут случилось чудо. Зоя откликнулась на нашу печаль.

В конце 2007-го года мы, наконец, решились разобрать шкафчик с Зоиными бумагами. На самом верху лежала толстая красная тетрадь для дневниковых записей за 1993 год. Но это был не дневник. Невероятно, но в этой тетради Зоя записала все те свои рассказы, которые, казалось, она навеки унесла с собой.

Мы не можем сказать, в какие годы сделаны эти записи, но ясно, что после 1993-го. Не будем мы и гадать о том, что побуждало Зою писать. Желание осмыслить свою жизнь? Предчувствие наших сожалений? Но это и не важно. Слава Богу, что она это сделала. Поскольку Зоя никому не говорила о существовании этой тетради, мы решили назвать ее "Записки для себя", чтобы обозначить и их отличие от первой книги, и перекличку с ней. Может быть, было бы лучше объединить все записки и издать их одной книгой, но тогда получилось бы, что первая была издана напрасно, а нам этого не хотелось. Поскольку записи в красной тетради фактически начинаются после блокады Ленинграда, то есть там, где заканчивались "Случайные записки", мы решили, что их вполне можно издать отдельно как продолжение.

Мы не раз слышали от Зои: "Работа - панацея от всех бед". Это был как бы ее девиз, и эти слова могут послужить эпиграфом к "Запискам для себя".

Евгений Янушевич

Капустные листья. Ленинград, 1941 г.

2008-01-08T03:50:00.000-08:00

Поздней осенью кое-где на огородах оставались кочерыжки от снятых головок капусты. На них иногда можно было обнаружить и остатки нижних листьев. Да и сами кочерыжки, уже без листьев, представляли собою еду. Некоторые люди обратили на них внимание, стали собирать, и их становилось всё меньше и меньше, и можно было выковыривать лишь втоптанные, вмерзшие в землю обломки. Я их собирала, когда оказывалась где-то в поле по возвращении с работ (продолжали копать рвы и дзоты). Мама с Ритой, а также Тоня Кустушина решили поехать специально за этими листьями. Уехали утром на барже, которая шла вверх по течению Невы, далеко за город. Запомнились названия: Щемиловка, Володарское, какие-то мосты через Неву совсем за городскими постройками. Вернулись в темноте очень замерзшие, с красно-синими руками, но с полными мешками капустных листьев, замороженных, пересыпанных снегом. Это был уже ноябрь, и к вечеру сильно подмораживало.

Дома, когда немного отошли, сразу же принялись листья мыть и резать. Кто-то в общежитии пожертвовал кадушку, и мама все эти листья сложила в нее плотно, посолила, и они быстро заквасились. Было это, по-видимому, в конце октября, а не в ноябре, т.к. помню, что в ноябрьские праздники забегал Карим (Мынбаев), и мама его угощала этой капустой.
Листья эти продержались у нас до самого отъезда - до половины января 1942 года. При этом у нас ведь была еще и картошка, которую мы заработали в Озерках. Ездили копать ее за десятую часть - два или три дня подряд, втроем. Трудно было этот заработок доставлять домой вечером, когда была уже тревога, и передвигаться, да еще с грузом за плечами, было опасно. Но, в конце концов, попадали домой с постоянными отсидками где-то в чужих подвалах на обратном пути.

Эта картошка (тратили мы ее очень экономно) и капуста продержались у нас до дня отъезда - 17 января, когда мы попали в вагон на Финляндском вокзале и двинулись к берегу Ладоги, к началу "Дороги жизни". К этому времени все запасы у нас закончились. Были сварены последние картофелины и доедены капустные листья.
Много лет спустя, я, глядя на убранные осенью огороды и на массу оставленных темно-зеленых плотных нижних капустных листьев, хочу их все подобрать, собрать и спеть им хвалу и благодарность. Они спасали жизни не только наши, но, наверное, и еще многим тем, кто не пренебрег этим роскошным даром природы. Запомнились эти листья еще и потому, что это был уже последний дар природы, последний шанс на спасение от голода. К картофелю мы отнеслись более спокойно, т.к. убирали его еще до заморозков, загодя, по-видимому, в октябре, в солнечные и теплые еще дни. Убирали чистеньким, отбирали крупные, неиспорченные клубни, сушили на ветру и ссыпали в мешки.

Разрывы снарядов, которые до нас долетали, как-то уже не очень пугали. Мы были поглощены работой. Надо было набрать 10 мешков, десятый был наш. Нужно сказать, что у нас ведь был еще и опыт пережитого в 1933 году на Украине голода, была сноровка и опыт, как поступать в таких ситуациях. А ведь тогда поехали собирать картофель далеко не все сотрудники института. Многие пренебрегли этой возможностью. И это было очень жаль. Нас же организовывала наша мама, она всё твердила нам - не теряйте связи с землею - ни при каких обстоятельствах! У нее в памяти было всё, что мы видели и пережили на Украине в 1933 году.

Из писем Зои:

3 мая 1995 г.:

"Смотрю документальные фильмы о войне. И больше всего показывают, как наши солдаты стремились в Берлин, много говорят о гибели фюрера и как тонули английские моряки в Ла-Манше. Но ведь мы помним всё с самого начала - взбудораженный, как улей, Ленинград, выступления наших вождей и дикие угрозы фюрера, бомбежки. Зачем всё это было? А мы были в таком возрасте, что хотелось гулять, смотреть на прекрасный тогда город, белые ночи. И всё же и в страшное время мы были вместе, и мама была с нами. Так кто-то распорядился, наверное, на небесах".

25 мая 1995 года.:

Особенно холодным (в Ленинграде) был всегда май. Всегда дули северные ветры. Помню, что в 41 г. первый теплый день был 22-го июня. Большую часть времени там приходилось быть в ожидании тепла. Но зато как красиво светилось небо, когда его не застилали облака. Этот особый серебристо-зеленоватый свет скрашивал жизнь. А еще запах распускающейся лиственницы.

10 марта 1998 г.:

А ведь здесь (на окраине Ленинграда) я копала окопы в 1941 г. осенью. Отдыхала на бровке вынутой земли. Из носа постоянно бежала кровь, и мои коллеги сочувственно ахали - "бедная девочка, такая слабенькая".

Дорога жизни

2008-01-04T09:25:00.000-08:00

Из осажденного Ленинграда мы выбрались через Ладожское озеро по "Дороге жизни", т.е. по льду на машине грузовой военной 19-го января 1942 года. Моя семья - это я, мама и сестра 16-ти лет. К этому шло, все запасы у нас кончились. Последние три картофелины и немножко квашеной темнозеленой капусты. Дома мыли эти листья, и мама их резала и заквашивала. Кадушку ей кто-то из соседей дал. Но и эта еда закончилась, и если бы не выехали, то уже был бы конец. От Финляндского вокзала мы ехали какой-то кусок пути в поезде. Надо было добраться до берега Ладоги, туда, где начиналась ледовая трасса. Она была двойная: сюда, в город, везли замороженные туши говяжьего мяса, а на обратном пути в машины сажали людей.

Погода была морозная, около 40 град. С, но в день отъезда небо затянуло тучами, начиналась метель, и поэтому, может быть, не бомбили. До озера же от Финляндского вокзала тащились суток трое. Поезд сначала стоял у вокзала сутки, ночью тронулся и вновь где-то стоял в пути долго. В эту ночь умерло в вагоне несколько человек. Запомнила - ребенок Софии Сергеевны, жены Т.Я.Зарубайло. Мальчик скончался. Когда рассвело, его похоронили в лесу, зарыли в снег. То же случилось с кем-то из взрослых. К следующему вечеру мы должны были оставить вагон и идти пешком до какой-то деревни, где надо было ждать утра. У нас были самодельные санки из лыж, и на них мы сложили свои рюкзачки и тащили их с трудом. В деревне нас пустила ночевать местная женщина. У нее топилась печка, спали мы и другие спутники на полу, и это был отдых. Мама, как всегда, проявила энергию, нашла какого-то мужчину с настоящими санками, и он рано утром дотащил нас и вещи к берегу, к началу трассы. Расплачивалась мама деньгами - сколько попросит.
Через Ладожское озеро.
В Жихареве мы посидели только немножко в каком-то помещении типа сарая, и вскоре прибежали военные и велели убираться немедленно, т.к. будут бомбить. Подали товарный состав, мы забрались в вагон в темноте, и тут же состав двинулся. Было невероятно холодно. Мы с сестрой поверх пальто укрылись еще одеялом рыжим, таким грубым, и всё равно замерзали. Казалось, что не доедем, околеем. Но доехали, выгрузились в Волхове. Тут уже было светло, стояли такие же товарные составы, но нам сказали сначала оборудовать теплушку, то есть установить буржуйку, кто достал, напилить и наносить дров, заготовить воду. Самое трудное было открывать и задвигать двери теплушки. Они не слушались. Кажется, там нам выдали паёк (первый) - хлеб настоящий и по 600 г. и предложили обед в столовой при вокзале (по талонам). На обед был горячий суп из пшена. Запомнила его, т.к. сразу же начались неприятные ощущения в желудке, боли. Давила меня эта каша так сильно, что с тех пор, вот уже 50 лет, я никогда пшена не ем, не могу переносить даже запах его.

Кажется, оборудовались еще и на следующий день. Делали нары, носили шпалы на дрова, и всё так медленно - не было сил. Было чувство: на грани. Внутри как бы пусто, и вот-вот жизнь прекратится.

От Вологды до Омска

2008-01-04T08:23:00.000-08:00

Поезд шел не по расписанию, а по военному времени, как придется. Вперед пропускали составы товарные, классные и другие - с военной техникой, а наш состав останавливался в поле и часто стоял подолгу, иной раз сутки и более. Путь был северный, т.е. не через Москву и какие-то известные города. Запомнила только после Волхова Тихвин. Он был только что освобожден, отбит, и постройки были сильно разбиты. Далее запомнился Череповец. Не доезжая его, а может быть, и после, минуя, состав остановился среди поля и стоял долго. Может, сутки или более.
Белое безмолвие.
Спустилась на землю из теплушки, огляделась. Нигде ни признака жилья или дыма, сколько видит глаз: снега. Всё занесено глубоким снегом. Мороз. Он давит на грудь, на сердце, не дает дышать. Ощущение полной беспомощности, как будто брошен в океан. И задыхаешься. Вспоминались рассказы Джека Лондона о путешествиях по северу. Но здесь было еще страшнее и беспомощнее, т.к. были мы в крайнем истощении.

В теплушке, отогревшись, решаем: впереди Вологда, там должен быть рынок и на нем могут быть какие-то продукты для спасения сил: лук, может быть, клюква. Решаем, что как только поезд там остановится, идем искать рынок. Нас поддерживают и дают поручения - все нуждаются в таких спасительных продуктах. Утро очень морозное, розовые дымы стоят столбами над городом. Запасаемся посудой (бидоны для клюквы), берем несколько эвако-справок, чтобы что-то получить на станции на обратном пути, и отправляемся. Ходили долго, т.к. всё на расстоянии от вокзала, и еще где-то по пути соблазнились горячими щами из тех же зеленых капустных листьев. На рынке нашли клюкву и венки лука. Наполнили свои посудины, обвешались венками из лука и еле добрались до вокзала. Узнаём: наш состав уже ушел. День короткий, темнеет, мороз крепчает. Идем к начальнику станции узнать когда и куда ушел наш состав. Накричал на нас начальник и сказал - теперь ищите сами. Может быть, вас пустят в теплушку в какой-либо состав, идущий на Омск. Мы уже знали свое направление - Омск.

Совсем темно и очень морозно. Всё окутано морозным дымом. Бродили между составами. Кое-где в щелки теплушек виден свет. Стучимся, но не открывают, не пускают: всё переполнено. Наконец одна дверь распахивается. На пороге женщина. "Идите, собирайте дрова (шпалы) и тащите сюда, тогда пустим". Бросаемся, лазим под вагонами в поисках шпал, наконец, находим их, но свои дары Вологды складываем тут же, возле шпал, - они звенят замороженные. И, наконец, та же женщина командует мужикам, которые внутри теплушки, - втаскивать наши дрова, и мы приняты. Состав идет на Омск, и что же это были за люди, которые так сжалились над нами? Это были отпущенные заключенные из прифронтовой полосы, простые люди деревенского типа, не политические. Запомнилась женщина, первая сжалившаяся и пустившая нас. Она командовала всем в теплушке и, главное, очень жалела и подбирала потерявшихся детей. А они встречались нам постоянно.
Свердловск. Вокзал.
И, наконец, начался Урал. Шел постепенный подъем в горы, всё выше и выше. Горы также были покрыты лесом и снегом, и деревья - ели - в серебре и инее. Потом главный город - Свердловск. Города не помню, а лишь вокзал большой, просторный. Сидели на нем ночью, ждали отправки поезда дальше, уже не рисковали уходить куда-либо, как в Вологде. Запомнила, что на полу вокзала, посреди зала ожидания, в куче тряпья сидела Барышникова, сотрудница ВИРа, лаборантка, в очень плохом виде. Уже, видимо, перешагнувшая тот порог смертельный и ничего не соображавшая. Что с нею было дальше - уже не помню. Но казалось, что она была совсем безнадежна. Кое-какие воспоминания, пока они были свежи в памяти, я записала и отослала В.С.Лехновичу после войны. Он собирал сведения о вировцах того страшного периода. А помню, что тут же, на вокзале, были какие-то призывы и приглашения посетить пещеру Кунгур, где были выставлены уральские камни. Видела ли я их, не запомнила совсем, но это название пещеры сохранилось с тех пор.

А нашего состава ленинградского (от которого отстали) всё не было. Справлялись где-то на вокзалах, но никто о нем ничего не знал, и сведения нам не давали. Двигались мы дальше. Был длительный и постепенный спуск, всё так же дорога окружена елями в инее и снегу. Устали от вагона, от непереодевания, от жестких нар. И на какой-то стоянке без названия, среди леса, я соскочила и побежала к ближайшим ёлочкам наломать веток - немного хотелось освежить воздух, подмести зеленой хвоей на своих нарах, устелить их зеленью. А поезд тронулся. А я без пальто. Успела вскочить на площадку последнего вагона... Состав же всё шел и шел без остановки.
Уральские ёлочки
Чувствую, что замерзаю, когда же будет остановка, а ее всё нет и нет. И поезд идет всё быстрее, видимо, начался уклон вниз, миновали хребет уральский и спускаемся всё ниже. С трудом, танцуя на площадке вагона, дождалась остановки и бегом в свою теплушку. А там меня уже потеряли. Но сразу же на нары и накрыли сверху всем, что у кого было, дали чаю. Отошла. Больше не рисковала так, а ёлочки доехали на нарах до Омска. Дорога была еще ой какой длинной, были уже и степи, леса кончились, но морозы всё такие же жестокие держались. Вагон пополнялся детьми, которых подбирала всё та же суровая женщина.

Омск

2008-01-04T08:10:00.000-08:00

Омск. Вокзал.

И, наконец, Омск. Устала невероятно, идем в эвако-пункт. Состава нашего ленинградского нет и не было, и сведений о нем ни у кого никаких. Но у нас адрес академии, идем туда. Учреждение оборудованное, тепло, чисто, сидят сотрудники. На нас ноль внимания. Из Ленинграда? Такого состава не было, не знаем, не прибывал. Полное безразличие, равнодушие. А мы уже еле на ногах держимся. Идем обратно на вокзал. Наконец там вижу на двери красный крест. А у меня руки - сплошные язвы и черная кора на них. Иду просить чем-то помазать, может, забинтовать. Заходим и - о чудо! Медсестра, солидная дама, - давнишняя знакомая моих родителей - папы и мамы еще по их работе в Овруче, помню ее, когда мне было 8-9 лет. Называю ее по фамилии (Буханова) и называю свою. Она встрепенулась и сразу же произнесла имена моих родителей - где они, что с ними? Прошу оказать моим рукам помощь и рассказываю о Ленинграде, потерявшемся эшелоне. Она тут же звонит своему мужу - он здесь начальник эвако-пункта. Сразу же нам дают талоны на обед и отправляют в помещение, где мы можем отдохнуть, уснуть. Общежитие там же на вокзале, в нем чисто, тепло, но нары в два этажа. Людей много. Советуют идти на сортировочную, где стоит много проходящих эшелонов, теплушек. Но это далеко, километров за 10 - 15 от станции, в поле. Всё равно бредем туда. Составов море, бродим между ними. Все теплушки закрыты, заперты, и лишь в некоторых через щелки виде свет. Безнадежно, еле ноги волочим, и уже темнеет, мороз крепчает. И вдруг вижу красную ленточку на ручке одной из теплушек. Подаем голос, зовем Риту, и оттуда в ответ нам голоса, слабые, но наши. Оказывается, внутри почти все больны, лежат, выйти и идти на вокзал ни у кого сил нет. На ногах только Рита, но она одна и не знает, что ей делать, куда идти, кого просить о помощи. Топливо кончилось, одолевает холод.

Мы сразу же взялись за топку - всю ночь с Белой не спали, топили, что-то готовили, варили и поддерживали жизнь. Некоторые были совсем безнадежны. Умерла Валя, жена аспиранта Караджи. Утром идем опять на вокзал на эвако-пункт и тут же мимо меня, не узнавая, с безумными глазами проносится Карим (Мынбаев). Оказывается, в академии СибНИИЗхоза [Сибирский НИИ зернового хозяйства] уже что-то узнали о нашем беспомощном эшелоне, и кому-то был большой нагоняй за равнодушие к прибывшим. Приехала "скорая" туда же на сортировочную и слабых и больных - всех увезли в больницу. В больницу попала семья Незнанских [Незнанская Изабелла Рудольфовна, супруга сотрудника ВИРа Марка Моисеевича Кислюка] (Кислюка), еще несколько человек, в т.ч. наша мама. К нам же присоединилась Рита, и мы втроем организовали выгрузку всех вещей. Вещи (рюкзаки) выгрузили на грузовик и нас с Бэлой посадили сверху - ехать в дом академии, новый, отапливаемый, но за городом. Дали талоны в столовую. Пока ехали, нас еще и ограбили. Мальчишки на коньках с крюками цеплялись за борт машины и стащили несколько рюкзачков, которые лежали сверху. Но это уже была такая мелочь... Главное - мы уже получили пристанище и талоны на еду в столовой. Там утром нам подали «ОВ» - овсяную кашу, мы уселись за стол, нас оказалось за ним четверо (уцелевших) - я, Бела, Клава с дочкой и Рита. А вокруг нашего столика собралась публика - смотрели на ленинградцев. Ночевали уже в отведенном нам помещении, спали на полу, но на чем-то мягком. Мучились ночью, т.к. туалета в этом новом доме еще не было, а мы после путешествия стали вдруг такие ослабевшие, и часто надо было выходить на мороз. Но всё это было уже мелочью по сравнению с теплушками и чистым полем.

История с ограблением мальчишками не кончилась. На следующий день просят прийти в милицию. Опознаём свои вещи. Омская милиция оказалась на высоте - нашли наших грабителей, отобрали утащенные сумки и почти всё нам вернули. Чудо такое необычное, которое запомнилось на всю жизнь. Больше такого я нигде и никогда не слышала.
В первый же вечер, как мы только расположились, к нам приехал академик Лысенко [Трофим Денисович Лысенко (1898-1976), академик АН СССР (1939) Основатель «лысенковщины», маргинального направления в советской биологии]. Расспросил о Ленинграде, блокаде, что там, в ВИРе, и в других институтах ВАСХНИЛ, о том, как мы вырвались. Ведь в Москве, оказывается, и не представляли, что за положение в Ленинграде, не знали, что там царила смерть. Принес бутылку вина для тех, кто оказался в больнице. Сказал, живите здесь, пока не придете в себя, на работу ходить не надо. Только не умирайте. Такое человечный поступок он проявил. Это был февраль 1942 года. Шла война. Вавилов [Николай Иванович Вавилов (1887 - 1943) — выдающийся русский учёный-генетик, ботаник, селекционер. Репрессирован, умер в тюрьме от истощения.] был еще жив и находился в то время в саратовской тюрьме. Что было ему протянуть свою заботу дальше...

Но ничего, мы вскоре начали приходить в себя и проситься на работу. Определились кто куда - по разным лабораториям определять всхожесть зерна, какие-то делать анализы по подготовке к весеннему севу. Но морозы лютые всё еще стояли, хоть и приближался март. Дни были солнечные, очень яркие, небо светилось голубым, но с крыш лишь изредка капало, и то лишь в середине дня. Ночью же морозы крепчали. А мы ведь были плохо одеты, мама приехала в чужой шубе, которую надо было возвращать хозяйке (аспирантке, мать которой жила постоянно в Омске). Нам хотелось в тепло, на юг.

Казахстан

2008-01-04T08:05:00.000-08:00

Карим Мынбаев

И тут как раз Карим (Мынбаев) предложил ехать в Алма-Ату - проводить там посевы кок-сагыза. Я с радостью согласилась. Уже не помню, почему мама с Ритой не могли сразу со мной уехать, им нужны были какие-то документы, разрешения из Москвы, они же не были сотрудниками ВИРа. Пришлось расстаться на какое-то время. Они остались в СИБНИИЗХОЗе и ходили там помогать в какие-то лаборатории. Ехали мы по Турксибу: сначала Новосибирск, затем Семипалатинск и, наконец, попали в Алма-Ату. Поразил меня сразу же и очаровал этот город. Он на склоне, горы со снежными вершинами стояли стеной сплошной впереди. Было тепло, начинали распускаться почки на деревьях. Всё это показалось мне сказочным раем. Жила сначала у Мынбаевых. У них была просторная квартира с балконом, видом на горы, и готовился нормальный человеческий обед. Что было весьма странно и непривычно. На улицах по вечерам свет, много приличной, "нормальной" публики. На рынках продавались яблоки, разные изделия из муки совсем свободно, творог, молоко, мясо. Не верилось в такое чудо. Через несколько дней мы отправились на селекционную станцию

Вид гор Алатау.
Селекционная станция в 25 км от города, в сторону степи. Это каскеленский район. Городок Каскелен - у подножья гор, стена снежных гор - цепь Заилийского Ала-Тау - была видна лишь немного дальше от нашего жилья. Вначале он поселил меня у своей подруги, соученице по аспирантуре, звали ее Женя (Женюра). У нее была отдельная квартира, две комнаты и кухня и разные хозяйственные постройки. Время двигалось к весне, и мне надо было готовиться к посеву (стратифицировать семена). Участок мой был далеко от дома, километра два, и я всё еще уставала от ходьбы к нему. Ноги были всё еще послеблокадными, как будто к ним были привязаны мешки с песком. Болело сердце от далекой и даже сравнительно недалекой ходьбы. Климат: континентальный, т.е. ночи очень холодные, а днем становилось непомерно жарко.

До станции было 18 км. Много раз я потом ходила туда пешком. Дорога была пустынная, но гладкая. Изредка обгоняли казахи или казашки верхом на лошадке, а чаще трусили на ослике. Всегда приветствовали, никакого хулиганства и страха брести по такой пустынной и одинокой дороге не было. А ходить приходилось, вначале на базар, который был в центре Каскелена, по утрам. На нем можно было купить муку, обычную и кукурузную, что-то сугубо казахское из творога. И это нас спасало от голода. Нам отмерили огород - большой, соток 20, наверное, что было по силам обработать.

В один из приездов в Алма-Ату там меня ждали мама и Рита - им достали в Омске нужные бумаги, и они отправились ко мне. Вернее, ждали меня в Алма-Ате у Мили (Милицы Мынбаевой). Это уже была просто сказка, не верилось, что мы живы и опять вместе. В цветущем мае в городе-сказке мы вновь втроем. Мама получает работу.

Помню, что вечером пошли по городу. Начинали цвести сады и журчали арыки - ручьи по всем улицам, которые тянулись с гор вниз, в сторону степи. Обсажены улицы были тополями - стройными, с листьями с белой подкладкой (наверное, это был тополь туркестанский). Стволы были тоже светлые или светло-зеленые. На улицах был свет и много приезжей публики (москвичи, в основном). Потом узнала, что здесь обосновались многие артисты кино и театра, среди них много известных фамилий. Но нас ничто тогда не интересовало. Надо было окрепнуть, выжить и справляться с работой.

Со временем маме предложили школу, местную семилетку без окон и дверей и без единой целой парты. Но и квартиру. Это была одна комната с плитою внутри, относительно просторная, с большим двойным окном. И, конечно же, огород. Он был недалеко от дома и большой, его надо было засеять. Кто-то дал семян, что-то было у мамы припасено из Омска, что-то где-то она выменяла за какие-то одёжки. Засеяли, и его надо было поливать. Дождей там в течение лето не было совсем, и для того, чтобы был урожай, надо было поливать самое меньшее дважды за сезон. А полив был из арыков, т.е. водой ледниковой, которая шла с гор. Эту специальность "мираба" я быстро освоила. Но вся беда была в том, что воду давали на личные огороды только ночью. Днем поливались селекционные поля - "эпиша" - пшеницы, ячменя, неокторых бобовых. Ведь это была селекционная станция да еще в военное время, и план у нее был большой, и он был во главе всей жизни станции. Все жители поселка имели и свои личные огороды, и беспрерывно шла борьба за поливную воду по ночам.

Арык
Хозяева огородов прятались в кукрузе и норовили отвернуть арык в свои грядки. А полив заключался в том, что воду надо было напуском по мелким бороздкам заводить на свои участки и ждать, пока земля (лёс) не пропитается на глубину до подпочвы, т.е. до тех пор, пока ноги не шли глубже. Это было лишь ночью, и вода была ледяная. Никаких сапог резиновых не было у нас и в помине. Весь полив делали босиком, и погружались в лёс выше колен. И так в течение всей ночи. Когда всходило солнце, выбирались из этого холодного киселя, уже совсем без сил, и кто-то должан был подать руку, чтобы выбраться на твердую бровку. Мама к этому времени что-то приносила горячее, чаще всего кукурузную кашу и в ней немножко молока или картошку. Затем такой залитый огород оставляли на неделю или две протряхнуть и лишь после этого рыхлили его кетменём. Влага держалась почти месяц, и всё росло быстро. Два-три таких полива обеспечивали урожай.

Однажды объявили, что дадут воду на огороды. Мы вдвоем с практиканткой Ниной настроились на всю ночь (наши огороды были рядом). Сидим на сухой борвке арыка, воды в нем нет и не слышно, чтобы она где-то бежала. Пошли искать вверх, где-то выше воду перекрыли. Нашли, но довольно далеко, несколько километров от нашего огорода. Сломали перемычку, пустили воду к себе. Но она идет ведь гораздо медленнее нас, придется долго ждать, пока дотянется струйка до огорода. А время уже два часа ночи, спать очень хочется. Холодно. Я сбегала домой за одеялом. Постелили его на дно арыка, одну половину вниз, а другой укрылись. Легли ногами в сторону прихода воды. И сразу же уснули, как провалились. Земля теплая, прогретая за день, звенят сверчки. Часа через два вдруг Нина закричала: мы же в воде лежим!

Зато как пышно всё росло на огороде после поливов! Столько появилось всего своего: овощей, кукурузы, картофеля! Мы начали отходить и поправляться после блокадного Ленинграда, но чувство смерти внутри меня всё еще сохранялось в это лето. Ноги были слабые, это особенно чувствовалось, когда шла утром на свой участок, и в груди, возле сердца, было ощущение, что вот-вот оно оторвется.

Летние месяцы - июль, август, были совсем без дождей. Бывало, периодически находили тучи, сгущались, стягивались - вот-вот пойдет дождь. Но вдруг поднимался ветер, сильный и с пылью, и дождевые облака утягивались в горы. После пыльной бури трудно было дышать. В комнате всё покрывалось слоем пыли, она набивалась в шкафы, в одежду, а у нас - в тетради и книги, так что нужно было их потом отряхивать, каждую страницу.

Рабочий день на селекционной станции начинался с рассветом. Летом звонок первый был в 4 утра, а второй - начало работы - в 5. Перерыв днем, в самую жару, на три часа, с 12 до 3-х. Конец работы в 10 вечера, получалось что-то около 16 часов работы. Непривычные страдали, особенно Рита. Но вставала и шла.

Повсюду в сухих травах и бурьянах водились змеи. Их было несколько видов. Когда идешь по тропинке в такую погоду, они лежали свернувшись на дорожках, грелись на солнце. Услышав приближающиеся шаги, шмыгали в бурьян, удирали. Только слышался шелест сухой травы. Когда же поднимался ветер перед грозой, то их крутило в воздухе вместе с пылью. Запомнилась картинка - идем, а впереди в туче пыли вьется длинная черная змея. Но случаев нападения с их стороны я не помню. Они все же избегали человека.

Осенью мы убирали свою картошку, кукурузу, маис, нут, море чудесных помидоров, головки капусты, бахчу (особенно замечательные были у нас дыни). А помидоры мы разрезали и раскладывали на крыше. Они там быстро высыхали и зимою годились для борща. Часть кукурузы мама выменивала у казахов на молоко или немножко баранины. Пришлось вырыть под полом той же комнаты подвал и там держать всё это богатство овощей. Да, еще были у нас тыквы и горох. Это всё уже в первый сезон, т.е. осенью 42 года, после блокадного Ленинграда. Интересно, что местные люди - казахи, совсем огородами не занимались. Их жилища - глиняные мазанки, были окружены кураями, т.е. сухими бурьянами, которые они использовали как топливо. Кроме того, топили они сухим навозом - кизяком. Его тщательно собирали и сушили на солнышке, часто использовали и для строительного материала - самана. Т.е. смешивали с лёсом, соломой, бурьяном, сушили на солнце всё лето, и это был основной стройматериал. Дома и ограды строились из самана, а также высокие ограды (дувалы) из такого "кирпича".

А что же делали мы? Чем отапливали свою комнату? Отапливали кураем, сухим бурьяном. С начала осени, зимы его можно было собирать вблизи дома. Вокруг оставались, звенели сухие стебли. Беру серп, веревку или какую-то дерюжку и иду собирать курай. Приходилось ходить каждый вечер. Набираю вязанку, так, чтобы хватило протопить вечером, что-то сварить и еще оставить на утро разогреть еду, вскипятить чай. Но чем дальше к зиме, и особенно к весне, курая становилось всё меньше. Его срезали, скашивали жители поселка. И к весне бывало уже так, что приходилось ходить очень далеко от дома, бродить по ярам, распадкам, в полной темноте, пока не соберешь надежный сноп. Вспоминаю, что и рукавиц хороших у нас не было, и руки бывали сильно исколоты. Но зато как бывало приятно в лунные или звездные вечера так бродить в поисках топлива, иной раз до позднего вечера или ночи. И когда возле печки лежал уже надежный сноп, лишь тогда можно было спокойно засыпать. Сон сваливал очень быстро после таких походов. Ведь степной чистый воздух и усталость за день - ни о каких бессонницах не могло быть и речи.

Заилийский Алатау. Вид из окна.
Спустя год или полтора мы с Ритой переселились в город. Рита из-за школы, ей нужен был 10-й класс, его в Каскелене не было. А я всё не теряла надежду заставить свой упрямый объект (кок-сагыз) расти в других условиях. И мои надежды оправдались - ближе к холмам почва была более благоприятной, удавалось получить растения, которые не погибали после посева, как в степи. Комната была просторная, на втором этаже, ее нам дал КИЗ, Казахский институт земледелия. Главное же - солнечная сторона дома и за окнами - а они были во всю стену - была панорама гор. Вся цепь Заилийского Ала-Тау красовалась перед окнами. Они менялись ежедневно, в зависимости от времени суток, погоды. То были в тумане, голубой дымке, то яркие, сверкающие, лиловые, темно-синие, иной раз как бы обсыпанные брильянтами. Ночью - таинственные, сказочные. Не могла представить себе, что же будет, неужели придется с ними расстаться. Не верилось и не хотелось с ними расставаться. Казалось, что здесь мы уже навек.

Холодный период длился два месяца - январь и февраль. В марте солнце уже обогревало комнаты днем. А источником тепла для приготовления пищи был здесь саксаул, очень твердое и невероятно калорийное дерево. Мы через день продавали на рынке часть своего хлеба (получали по 600 г хорошего) и половину его несли на рынок. За вырученные деньги покупали саксаул, одну большую тяжелую палку. Дома во дворе разбивали ее. Пилке и резке он не поддавался, а надо было его бить, взяв за один конец со всей силы о камень или твердую землю. Он расыпался на кусочки разной величины. Их тщательно собирали в коробку или корзину и несли в дом. Древесина, как камень, и весьма калорийна. Плита быстро разогревалась, и тепло в комнате держалось долго. Растет саксаул в сухой пустынной местности среди песков в виде кустов или неровных изогнутых коряг. Древесина очень многолетняя. Но растет он лишь в определнных местах, в открытой степи его нет. Нет и в предгорьях, там, где выпадает достаточно дождей. В общем, растение это тяготеет к пустынным безводным песчаным местам.

В первом году, осенью, пришлось познакомиться еще с волами. У нас скопилось много кукурузного зерна, частично мама выменивала его у местных казахов на мясо и молоко. У казахов огородов и садов не было, но был скот. Их жилища глинобитные были окружены густо разросшимся высоким кураем, который шумел осенью, когда высыхал на ветру. А животные жили в таких же глинобитных пристройках, сарайчиках, окружавших дом. Люди с селекционной станции свое зерно возили на мельницу, вот решили и мы, несколько семей эвакуированных, сложили свои мешочки с зерном, чтобы ехать на мельницу. Попросили, выписали несколько волов. Нам их запрягли на ферме. Ехать надо было ночью, днем волы были заняты. Поехали, но они нас не послушались, повернули в противоположную сторону от дороги, выпряглись и пошли в степь. Гуляли до утра, а мы их искали, не знали, что делать и боялись заявить в хозяйстве. Пока кто-то из местных не сжалился и не привел их. Другой раз они устроили нам еще более занятное приключение. Распряглись и ушли на переброде через реку Аксай. Река широкая, но не очень глубокая. И вот на середине реки наши волы отцепились от телеги и ушли, а мы остались на ней с мешками уже смолотой кукурузы. Как-то потом какие-то мужики вытащили мешки на берег, и мы их доставляли к дому на плечах по одному. Но в конце концов, всё обошлось.

Была у нас еще одна мечта - обзавестись поросенком. Поздней осенью купили в хозяйстве, продавали выбракованных, но нам посоветовали все же держать и кормить. Ведь были свои овощи, мука кукурузная, много наросло тыкв. Была и мелкая картошка. Но поросенок был таким же строптивым, что и волы. Подрывал стены своего жилища и ночью уходил гулять. Нас окружала степь, а неподалеку в небольшой долинке была роща из карагачей, и там он гулял и прятался. Помню, что, бывало, приходилось его искать в этой роще, звать чуть ли не до утра. Люди уверяли, что там волки его задерут. Но к утру он приходил. Сарайчик чинили, дыры забивали, и он водворялся на место. Но беда была в том, что он совсем не рос. К весне съел все предназначенные для него овощи, но не прибавил в весе ни килограмма. Пришлось с ним расстаться.

Начался учебный год, Рите надо было идти в 9-й класс. Мама устроила ее в Каскелен на квартиру. Но за нее надо было платить. Выручали те же запасы овощей. Что-то отправляли - мешок картошки, кукурузы и т.п. Кроме того, на выходные Рита часто прибегала домой - в субботу вечером, а в воскресенье вечером отправлялась обратно, всегда с рюкзаком, наполненным овощами. Иногда я ее немножко провожала, около километра, а дальше она шагала по степной дороге одна.

Школа мамы

2008-01-04T04:37:00.000-08:00

Мама Зои, Наталия Васильевна (в центре), с учениками школы в Казахстане.

Ни окон, ни дверей, ни одной целой парты. Уроки давно не проводятся. Причина - война. Директор - здоровый мужик - играет в карты на огороде с завучем. Завуч - инвалид, сильно хромает, а директор имеет какую-то льготу, видимо, по партийной линии. Но его сняли по указанию районного начальства и вместо него назначили маму. Без документов, эвакуированная из Ленинграда. Я уже не помню, как ей удалось устроиться. Школа - семилетка, на селекционной станции. Народ сборный, разный. Есть беженцы, есть ссыльные, а также местные казахи. Есть крымские татары. Есть раненые с войны, но у тех детей нет. И сотрудники, специалисты селекционной станции, их семьи и дети. Национальности самые разные - казахи, русские, украинцы, удмурты, башкиры и прочие. Но преподавали в школе на русском. Осенью мама собрала родителей и заставила отремонтировать школу, вставить стекла, починить печки, покрасить, побелить. Делали родители всё сами, средств не было. За каждую порчу, поломку, разбитое стекло надо было отвечать родителям и тот час же чинить, доставать материалы самим. После установления такой жесткой дисциплины поломки вскоре прекратились, стекла тоже перестали разбивать. Завела мама постоянную уборщицу, Ольгу, - из эвакуированных, поселила ее в школе, и в ее обязанность входило зимою топить печки соломой. Ее привозили воз с вечера, и всю ночь Ольга жгла ее в печах. К утру протирала полы и парты мокрой тряпкой, и к звонку в 8 часов в классах было тепло и чисто. Занятия начинались вовремя и проводились регулярно, по звонку.

Мама собрала молодой интересный коллектив - все из эвакуированных женщин, у некоторых были дети. Помню такую Веру Николаевну с девочкой лет девяти-десяти. Они бежали из Таллина или Риги. Муж погиб на корабле во время бомбежки, а их кто-то подобрал, спас и, в конце концов, они попали в Казахстан. На селекционной станции ей дали комнатку отдельную. Уж она-то старалась! Была еще молодая учительница, еврейка, с большой семьей. С нею были отец и мать и младшие братья и сестры, и они тоже получили жилье и были очень счастливы и благодарны за заботу и помощь. Что-то им выписывали со склада из продуктов, а потом все завели огороды и перешли на натуральное хозяйство. Так же жили и мы. Но сначала о школе. Были учительницы без детей, еще совсем молодые, мужья которых погибли на фронте... Была одна молодая красивая девушка из местных. Отец ее был, вероятно, из ссыльных (кулаков), и жили они здесь еще до войны.

Вот такой коллектив учителей. Помню, что, кроме занятий, в школе устраивали вечера, приглашали на них научных сотрудников селекционной станции. Запомнила вечер, посвященный Лермонтову. Девочки читали на память стихи, отрывки из произведений. Готовились по-настоящему. Какие-то были инсценировки, приуроченные к различным событиям, и, конечно же, много о войне и на военные темы.

Я старалась маме помогать. Ходила гримировать выступавших, придумывала костюмы и разыскивала для них материалы у людей. И конечно же, всю домашнюю работу брала на себя. Случалось, что приводила маму из школы поздно, в 11 - 12 часов ночи, кормила обедом. Ей бывало весь день некогда, и она забывала поесть. А быт был трудным, военным.

Давид

2008-01-03T04:31:00.000-08:00

В конце 42 или начале 43-го года пришло вдруг письмо от Давида. Что-то носилось в воздухе - предчувствие, хотя никаких предпосылок к переписке не было. Долго собиралась и всё же ответила. А ведь шла война, и вокруг получали письма и извещения совсем другого содержания. Но на душе всё равно стало немного радостнее. Радовали ранние подснежники - крокусы - на склоне возле рощи, недалеко от участка. Какие-то весенние звуки и запахи... А я ведь собиралась проситься на войну. "Всё было: ни отзвука, ни звука, ни привета, пустынею меж нами мир лежит, и мысль моя с вопросом без ответа..." Забыла, но этот романс на чьей-то пластинке звучал у нас в эту зиму. Новый год (1943-й) встречали дома, прибежали Рита и Лара, заснеженные, степным ветром обвеянные, и кто-то еще был. Помнится, что пели.

В марте или в мае неожиданно появился Давид - при таких обстоятельствах: ночью нам кирпичами разбили окно. У нас на полу спали гости - мать Нины Забугиной (практикантки) с двумя девочками. Грохот от стекол и кирпичей был очень сильный. Я закричала - эта реакция у меня после бомбежек в Ленинграде всегда была такой, если что-то случалось во время сна. Зажгла спичку - было три часа ночи, в окно ворвался сырой холодный мартовский ветер. Мама встала, оделась и спустилась во двор (накануне она исключила двух учеников из школы), я за нею. Но всюду было пусто и тихо. Откуда-то издалека доносилось пение. Походили и вернулись ждать утра, убирали кирпичи и стекла, их было много, окна были двойные, а кирипичей брошено несколько. Спать, естественно, мы уже не могли.

Накануне вечером Рита уходила в Каскелен, и я ее провожала. Когда возвращалась, было как-то невероятно грустно, тоскливо на душе. Какое-то предчувствие. И вдруг явление - на пороге Давид. А я ползаю по полу, убираю. Мама же у директора станции, он ее позвал и велел взять учителя-военрука и ехать в Каскелен, в милицию. Он был очень возмущен - хулиганство! А Давид приехал просить участок земли для хлопка - он испытывал свои скороспелые линии в местах более прохладных по сравнению с Ташкентом. Знакомство с директором состоялось, и земля была получена. А мы ему дали приют: мама устроила в школе ночлег, а еду - у нас дома, то, что было. Вечером - разговоры, очаровал он всех. Девочки Нины назвали его "дядя Ядовит". Смеялись.

Посев сделали в двух местах: у нас на станции, и в КИЗе (в Казахском институте земледелия), в Алма-Ате. После отъезда его началась переписка. Она касалась не только хлопка. Письма шли в Алма-Ату и обратно, "до востребования", на главпочтамт. Когда я бывала в городе, то всегда заходила на почту, и мне вручали письмо. Планированные приезды - летом и осенью, по фазам развития хлопка. Все эти письма я сохранила. Чернила выветрились, но разобрать пока что-то можно. Какое они имели действие (на меня) - можно понять. Вокруг пустыня, своеобразная дикая природа, степь. Мы после пережитой в Ленинграде блокады. Я начинаю оттаивать, чувство оторванности от мира уходит постепенно, уходит и это ощущение смерти. В каждом письме интерес не только к хлопку, но и ко мне. Но иной раз письмо долго не открываю - "ведь все нераскрытые письма таят в себе лучший ответ, и радостно сердцу от слова, которого, может быть, нет" - это стихи норвежского поэта Нурделя Грига. Но эти слова всё же были. Хоть и не всегда.

Следующий приезд его был в июле, когда хлопок цвел. Нам надо было посетить посевы на станции и в КИЗе, т.е. ехать вместе в Алма-Ату. Я старалась как-то привести в порядок себя и нашла какие-то уцелевшие одёжки. Было единственное белое платье шелковое, пошитое портнихой еще в Житомире. Его я стирала и тщательно гладила. Всю дорогу в поезде в Алма-Ату и по степной дороге, конечно же, разговоры. И как-то даже забывалось, что идет такая страшная война. Помню, рано утром на рынке в Алма-Ате искали чего-то съестного, до того как попасть в дом к Мынбаевым, и произвели своим видом неотразимое впечатление на публику. Торговки встали, смотрели и громко говорили: какая красивая пара, такой я никогда не видела! А сейчас, во время войны, это было особенно необычно, можно их понять. Какое же время было! Ночевать ходил Давид к Мынбаевым, а я к Забугиным (как всегда, долго не могла уснуть). Когда заканчивали работу на участке в КИЗе, мылись у кадки с водой и отправлялись на вокзал на поезд. Ехать было недалеко, но с пересадкой. Сходили на своем полустанке и почти уже в темноте шли по степи к нашему дому (километра 4, что ли). Но помимо того, что в первый приезд я еще успевала сорвать несколько диких тюльпанов, и мы приходили к маме в дом с цветами. Разговоры были самые разные, в т.ч. и на бытовые темы. У них под Ташкентом, в Кибрае, тоже были огороды, полив, те же проблемы. Теснота жилищ и т.д. Но запомнилась одна тема: о счастье, что такое счастье и есть ли оно на свете? В конце концов, у каждого понятие и измерение его свое. Но общее: счастье в стремлении. Если человек стремится к чему-то, то на пути, то есть в процессе этого стремления, он счастлив.

В разговорах принимали участие Забугины - Нина (практикантка) и ее мама, бывшая учительница и, главное, житомирянка, очень типичная и внешностью, и характером. Уезжал Давид тем же путем: пригородным поездом до Алма-Аты, а там как-то с трудом доставал билет. Может, через Казахскую Академию, через Карима - не помню. Только знаю, что всегда с трудом. Я его провожала утром до поезда на полустанке по той же степи, и мы уславливались о следующем его приезде, встрече. Сохранилась открытка (уже полустертая, написанная карандашом) после его второго приезда летом 1943 г. В ней обращение уже на "ты" и "Зоечка, родная". Созвездие Кассиопеи назвал "созвездием Зойча", т.к. его форма обозначает мою первую букву заглавную - Σ. Этот подарок я помню, и до сих пор, где бы ни была всегда вечером искала его на небе. Особенно ярко это созвездие всегда виделось на восточной части неба в Свиридовке. Затем в следующую встречу еще был мой ответный подарок - созвездие Лебедя - летящего. Его я тоже всегда отыскивала. И лишь теперь, здесь, в Англии, небо мутное, и эти созвездия отыскать очень трудно. Может, только в ясную погоду и то где-то далеко за городом.

Второй приезд был в июле 43 г. Хлопок цвел и на станции, и в КИЗе, и Давид делал свои критические наблюдения и записи. Помню только, что мне была проборка - я ничего не делала по своей диссертации, у меня погибли посевы, и я решила бросить аспирантуру и проситься на фронт. Удержал меня Давид. Уговорил, решено было в 44 г. перенести посев в КИЗ, ближе к горам, где климат мягче, больше влаги в надежде, что здесь мой упрямый объект поведет себя по-иному. А пока... а пока надо сдать кандидатский минимум, зиму позаниматься (хоть и при коптилке) и сдать - дарвинизм, диамат, английский и еще что-то, уже забыла. Настроилась и успокоилась.

Пока же судьба сделала отступление. После отъезда Давида я начала как-то странно себя чувствовать. Больна, но не больна, по вечерам поднималась температура. Фельдшер (врача не было) определил малярию (там ее было несколько видов), и всё недомогание валили на нее. Так получилось, что я недели две на работу всё же с трудом ходила и в конце концов решила поехать в Алма-Ату к врачу. Ехали на лошадях, на подводе, со мной, кажется, была Рита. В поликлинике диагноз был поставлен сразу же - тиф брюшной, и меня направили ложиться в больницу. Но я была еще крепкая, на ногах. Подала направление, мне в приемной говорят: несите больную. А я говорю: больная - это я. Сразу же в ванную и сняли волосы машинкой, что для меня было ударом немалым. Пробыла я больнице около двух месяцев. К тифу примешалась малярия тропическая. Состояние было переменчивое - то лучше, то хуже, но болезнь долго не отступала. Расстраивалась еще постоянно из-за своих. Рита, как ушла, так больше ни она, ни мама не появились, и я была уверена, что они тоже заболели и от меня это скрывают. Ходила ко мне каждое утро под окно Бузина мама - Дина Яковлевна (житомирская соседка). Всегда приносила свежую еду - кисель фруктовый, бульон куриный, какие-то легкие кашки. Ведь нужна была строгая диета, и она меня на ней держала. А мои, как потом выяснилось, были заняты. Риту забрали обслуживать комбайнеров - возила им в поле обед, учитывала зерно. Отлучиться нельзя было, а мама была занята в школе - ремонт, конференция учительская в районе. Но могли же послать мне хотя бы записку! Не догадались. Забыли. Никто не ходил на главпочту, и письма прекратились. Я же писать не могла, по тому времени это не разрешалось - не разносить заразу, да и не было ни ручки, ни бумаги (война!).

Но вот в один прекрасный день болезнь отступила. Вдруг почувствовала себя здоровой. И это была такая радость внутри! Помню, что в темноте ночью я встала, прошлась по палате, села на подоконник, и радость меня переполнила. От нее я не могла уснуть, долго сидела так, ждала утра, всё ликовало внутри и рвалось поскорее выйти, пойти на почту.
Зоя после болезни.

За мною пришла Дина Яковлевна, появилась наконец-то и Рита. Забрали сначала к ним. Письма на почте были. И одно кончалось словами: куда ты, дорогая, исчезла?

Третий приезд Давида был в этом году в октябре. Я ходила еще с трудом по полям, особенно трудно было передвигаться по вспаханной земле. Ноги стали опять ватными. Вернулось то послеблокадное состояние. Ко всему, работы дома было очень много, накопилось, ведь это была осень. Надо было убрать всё с огорода, перенести в подвал. По вечерам, кроме похода за кураем, чистила бесконечные кучи убранной фасоли, маиса, нута. Приходилось заносить всё это в комнату и работать при свете коптилки. Но так хотелось всё переделать, убрать, спрятать и навести порядок в комнате. А Рита была уже в Каскелене в школе. Но успела, справилась. И Давид появился в середине октября. Увидела его у порога нашего дома, чистил ноги от грязи.

Опять начались разговоры по вечерам, рассказы о жизни там. Наступило оживление в нашей пустыне. Помню длинную прогулку перед вечером по нашей осенней уже роще, там, где весною на склонах цвели белые подснежники-крокусы и синие ирисы. Теперь же под ногами шумели листья желтые, порывы ветра степного их гнали по полянам.

В Алма-Ату к Солодовникову Давид ездил без меня, был у Мынбаевых и привез известие - у Мили родилась двойня. Условились, что когда все коробочки на хлопке раскроются, я соберу их и пошлю всё в Ташкент посылкой. Нелегкая это была работа, но я всё выполнила. В Алма-Ате мы были у Забугиных и там познакомились с их соседкой, которая вскоре скончалась. Это произвело на нас сильное впечатление, тяжелое.

Но главное же - в этот приезд были наши разговоры во время прогулки в роще в сумерках, под шум ветра и опавших листьев. И Давид назвал меня пушкинской Татьяной. Чем заслужила? Кажется, в этот раз я провожала его на алма-атинском вокзале. Поезд отходил поздно, и мы долго сидели в зале со сборником рассказов Мопасана, перечитывали. Вернулась я поздно к Забугиным. А в письме затем было: "страшно ругал себя за то, что позволил прийти на вокзал так поздно". Опять перешли на письма. Ведь впереди была длинная холодная военная зима.

Мне предложили переселиться с работой в КИЗ с тем, чтобы весною провести посевы у них на участке, который ближе к горам. Переселились мы с Ритой, т.к. ей надо было ходить в школу уже в 10-й класс. Комнату нам дали на 2-м этаже с большим сплошным двойным, во всю стену, окном на юг. Мебель: был большой стол посредине и огромный застекленный шкаф у стены. Больше ничего. Но в комнате была плита, которая хорошо и весело горела, если положить в нее дрова, разумеется. Курая здесь уже не было - город. Спали мы на полу, на большой шерстяной цветастой казахской кошле (дали Забугины). Одну половину подстилали под себя, другой - укрывались. Дрова добывали на рынке, продавали часть своего хлеба и за эти деньги покупали полено саксаула. Разбивали его во дворе, собирали всё до мельчайших щепочек и топили, сразу же и ставили что-то варить. С селекционной станции в роюкзаке за спиной привозили картофель, тыквы и разные другие овощи. На рынке покупали несколько леденцов и устраивали чай из травок.

Радостью было широкое окно во всю стену. За ним разворачивалась панорама горной цепи - Заилийский Ала-Тау. Сплошная цепь снежных вершин, сияющая вечными льдами, меняющая окраску ежедневно, а иногда и ежечасно. То голубые, то розовые, то в серебристой дымке, то очень яркие, сияющие. Ночью, при лунном свете, всё отливало серебром. Часто думала: неужели придется расстаться с этими горами? Казалось, что мы с ними сжились навек. В солнечные дни комната нагревалась сквозь окно, даже когда на дворе бывало до 30 град. мороза. А морозы такие держались около двух месяцев, январь - февраль. Затем наступала весна. Благодаря солнцу и южному окну в марте в комнате уже было тепло. Пережить надо было лишь январь - февраль, самое холодные время. Именно в это время институт вдруг решил нам помочь: где-то в горах были заготовлены дрова, и надо было за ними лишь поехать, самим, разумеется.
Г.Х.Молотковский, фото 1945 г.
Дали несколько саней с лошадьми, во дворе собрались сотрудники. Мне выпало ехать с Молотковским, он умел править лошадьми. Утром выехали. Дорога всё в горы, всё выше и выше. Белые ледяные вершины никак не приближались. Лишь издали казалось, что всё близко. Однако чем ближе к горам, тем становилось теплее, мягче. Снег же становился глубже, и передвигаться было труднее и нам, и лошадям. Но наконец-то добрались до места, где были сложены штабеля веток, по сути, хвороста, сильно засыпанных снегом и примерзших к земле. Всё это на крутом склоне и без всяких дорог. Приходилось "плавать" в снегу. Трудились мы весь день, дотемна почти, пока не нагрузили свои сани. Стало жарко, пришлось снять пальто и ходить раздетыми. Устали, проголодались, промокли, а мне еще и нездоровилось (по обычным женским причинам).

Но доехали до дома, привезли. Рита ждала с горячей едой, дала умыться. Но когда я наклонилась над тазом, то разогнуться уже не смогла - почувствовала сильную боль в пояснице. С трудом стащила с себя мокрую одежду, легла в постель. На следующий день боль хуже. Затихала, лишь когда становилась на четвереньки лицом вниз. И в такой позе приходилось находиться подолгу, когда была дома. Рита посмеивалась, недоумевая, что это со мной стало. Но к врачу я не собиралась - война. И лишь в 45 г. в Житомире попала на прием к гинекологу, и мне врач объяснила причину этого недуга. Лечиться очень сложно и длительно, и вряд ли таким больным удастся иметь детей. Но меня это не очень огорчило, я не верила и надеялась, что пройдет.

1944-й год

Зимою в конце 43-го и в начале 44-го года я всё же занималась. Ходила на уроки английского, слушала еще какие-то лекции другие. Но главное занятие - дома. Читала Дарвина, что-то еще по философии. Учила английские стихи. Днем надо было появляться в учреждении, какие-то делать общие работы, и лишь вечера были полностью в моем распоряжении. Но... свет! Лампочка была под потолком, тусклая, на коротком шнуре, и удлинить его не было никакой возможности. Выход был найден: ставила стул на стол и садилась под самой лампочкой. Можно было читать, а книги и тетради - тут же на столе, возле стула. Упасть тогда не боялась.

Когда оставалась дома без Риты (она в школе), всегда слышалось легкое потрескивание стен. Это колебания земли так отражались на камышовых стенах. Здесь постройки были особые, из камыша, обмазанные сверху глиной. И колебания земли всегда в них отзвучивались. Но это замечалось лишь в тишине, когда никого не было.

Помню, что мыли полы, окна под песню из кинофильма "Два бойца" - "Темная ночь". Она стала тогда модной, только появилась, и ее многие пели. Мы тоже. И была она под настроение, когда в темноте приходилось что-то делать по дому. Часов не было, а Рите надо было рано вставать в школу. Сигналом была коза Молотковских, которые жили под нами на первом этаже. Ее перед рассветом выводили из комнаты в сарай (держали ночью в квартире, чтобы не украли), и каждое утро было слышно, как она копытцами топала по деревянному полу длинного коридора. Это был сигнал - вставать. Растапливали плиту и грели чай.

Дом и усадьба КИЗа (Казахского института земледелия), где мы жили, была далеко за городом, и километра два надо было бежать по пустынной, почти незаселенной полевой улице - Рите в школу.

Постепенно светлело. Сначала зажигались верхушки гор, солнце выходило где-то в углу, из-за их сплошной цепи.

К весне меня посетила малярия. Первый раз я ее почувствовала в "чистом виде". В больнице она была смешана с тифом, и была какая-то другая. А здесь к вечеру вдруг начало морозить. Появилось какое-то сильно возбужденное состояние. Всё в мозгу вдруг начало обозначаться очень четко, особенно мои все знания, вычитываемые из Дарвина и других книг. Память обострилась. Хотелось говорить, рассказывать. Но некому, я была одна. Рита в тот же день уезжала к маме на селекционную станцию. К ночи появилась температура, всё выше и выше. Сильно трясло. К утру это начало проходить, но появилась сильная слабость. Хотелось есть, и не было сил встать. Через день всё повторилось с начала. Кто-то дал таблетки хины, может быть, Рита вернулась и достала.

Весною получила участок для опытного посева. Он был рядом в поле, через дорогу, обсаженную карагачами. Рано утром вышла разбивать его, дали рабочих что-то сеять. Бегаю озабоченная, смотрю случайно - по направлению к дому по дороге шагает Давид, в коричневом пальто и с рюкзаком за плечами. Вот так - сил у меня совсем мало, рабочие тут что-то сеют, а надо бежать к дому, чтобы открыть ему хотя бы комнату и дать пристанище после дороги, поезда. Но справилась, напоила чаем. А на следующий день занималась еще хлопком, и бесконечные разговоры по вечерам. Ночевать он уходил к Мынбаевым. У Мили (Милицы Мынбаевой) квартира расширилась, появилась двойня, и была домработница-нянька. Сама она не работала, занималась детьми, домом. Прием ему всегда оказывали дружеский.

Из письма Давида от 25 февраля 1944 г.: "Страшно был рад за твою удачу по диамату, уверен, что и по дарвинизму, и по специальности будет также отлично. Но ведь ты же умница! (Значит, зимою я сдала этот проклятый диамат, а Давид был в Туркмении.) В Ашхабаде была ранняя весна. Холмы были покрыты густым ковром чудесной зелени. Я побродил по этим холмам, вспоминая невозвратную юность, проведенную в этих краях. Представляю, как бы тебе понравилась туркменская природа! Сколько было подснежников, душистых фиалок!"
"Жду этих дней, скорее бы они пришли. Пиши, пожалуйста, я же так жду всегда твоих писем! (Вернулся из Ашхабада и среди кучи писем твоего не было, т.е. главного не было)"

Через три дня, по окончании всех посевов (каучуконоса, хлопка), встреч и разговоров с начальниками в КИЗе, мы вдвоем отправились на селекционную станцию, чтобы навестить маму. Почти в сумерках сошли с поезда на полустанке. Была уже весенняя погода, в степи особенно пахло весною, и я, хоть и в сумерках, собрала букет тюльпанов. В степи они были желтые, но такие свежие и почти все еще в бутонах, полураспустившиеся. Опять весь вечер разговора допоздна. Ночлег мама устроила в школе. Там, в классах и учительской, была уже чистота и порядок. А на следующий день мы всё той же дорогой по степи возвращались к поезду. И Давид напевал - "Дорогая моя столица, золотая моя Москва..." - это была только недавно появившаяся песня военных лет.

Следующее письмо было от 20 апреля 1944 г., уже из Ташкента, после возвращения из Алма-Аты. Описывает, что в поезде его приняли за депутата и дали место в отдельном купе в переполненном людьми вагоне. "Скучаю по тебе, Зойча, милая; пиши, как английский и диссертация обязательно в каждом письме. Мама шлет тебе привет и тоже очень хочет, чтобы ты скорее оформила диссертацию и уехала в Ленинград. Целую тебя, мой дорогой "Измаил". Твой Давид".

5 мая 1944 г.: "Родная моя! Только собрался писать тебе и получил твое письмо с песней о Гайавате. Песнь о Гайавате - это что-то задушевное, далекое, невозвратимое. Эту книгу я особенно берег в Ленинграде и никому ее не давал.
Через месяц и 10 дней я снова буду у тебя. Зойча, как хорошо, что так всё сложилось, что можно хоть изредка, но тебя увидеть и поговорить без утайки, зная, что тебя слушает человек, который для тебя больше, чем друг. Скучаю о тебе, Зойча, и считаю дни, когда снова буду с тобой".

7 июня 1944: "Вчера не дали мне дописать и вот сегодня я должен писать противоположное вчерашнему. Вызвали в ЦК и прикрепили к отстающим хлопковым колхозам до конца сезона. Поездка куда-либо невозможна..."

В следующем письме от 23 июня повторяются те же сведения и сетования. Теперь ждать до встречи более трех месяцев! "Милая, хлопок пусть цветет, пусть развивается, созревает... встреча с тобой для меня была дороже всех хлопков земного шара. Давид".

"Во всяком случае, ты знай, что я очень тоскую по тебе и мне сейчас грустно так, что хочется выть. Передай мой печальный привет маме и Рите. Целую тебя нежно, крепко и очень много раз. Твой Давид".

23 июня 1944 г.: "Я до сих пор переживаю и не могу смириться с мыслью, что не увижу тебя до начала октября. Еще целых три месяца!
Словом, Зойча, скучай обо мне и очень жди меня, хотя бы так, как я жду времени моего приезда к тебе. Даже о хлопке говорить не хочется, ведь он имеет смысл, когда есть возможность увидеться с тобой. Ну ничего же, ладно, смиримся и будем ждать еще три месяца (в райкоме: это долг коммуниста в военное время). Когда ты начнешь писать диссертацию? А.В. уже заканчивает и скоро уедет..."

31 марта (?) 1944 г.: "Куда же ты, дорогая, исчезла? Сколько времени нет от тебя писем, в чем дело?! А дел у меня за это время было очень много. Прежде всего, дважды болел малярией. Не успел встать на ноги, мама слегла. Она, с больным сердцем, трудно переносит высокую температуру. Пришлось мне ухаживать за ней и быть "хозяйкой" по дому (как было бы хорошо получить от тебя хоть весточку!) Жду твоей телеграммы, ведь скоро будут у вас заморозки. Не верится, что снова увижу тебя и твои ласковые глаза. Пока пиши, жду письма! Где мама, Рита? Как твое здоровье, не заболела ли? Крепко и нежно тебя целую. Твой Давид".

А что же было в это лето 44-го? Мы живем в КИЗе, Рита закончила школу - 10 классов, с отличием, будет поступать в институт, может, без экзаменов. Но они собираются уезжать. Мама уже имеет вызов из Житомира с ее работы инспектора школ. Но нужны деньги. Обрабатываем для этого огороды, два - на селекционной станции у мамы и мой в КИЗе. И там, и там главное - картошка, кукуруза, эти урожаи надо убрать и продать. Сначала на станции. Помню ослика, которого нам кто-то одолжил из сотрудников станции, и мы на нем вывозили мешки с картошкой, грузили на машину и везли в Алма-Ату. И Рита одна на базаре сумела очень быстро ее продать. Я только собралась идти на базар ей помогать, как она уже прибежала радостная с деньгами. Всё продала. Купили какую-то одежду теплую, шерсти (ниток), и Рита принялась вязать кофты, чтобы утеплиться. Ведь ехать придется к осени... Ну, а я свой огород в КИЗе тоже продала, и деньги ушли на диссертацию: фотограф, машинистка, перелет и пр. - хватило только на три экземпляра. Осталось немного овощей, главным образом, свеклы - на пропитание мое.

Ведь впереди зима и писание работы. Что-то вырисовывалось с моим упрямцем (кок-сагызом), и какие-то закономерности по качеству каучука удалось подметить. Он образовывался во время активной жизни растения и затухал, когда растения уходили в покой. А вели себя растения по-разному: так как это была популяция пестрая, и те ее особи, которые вегетировали дольше и даже не заканчивали цикл в первом году, накапливали каучук более высокой полимерности. Анализы я проделала в лаборатории у себя на селекционной станции и в КИЗе, а более сложные (полимерность) в университете. Первый вариант работы прочел Молотковский и одобрил, похвалил и велел поскорее это всё оформить. В эту же зиму 44/45 г. сдала остальные предметы минимума, и всё на отлично.

Занималась уже не под лампочкой на столе, а в своей комнате, за столом, с настольной лампой. Ради топлива пустила к себе жильцов: бухгалтершу со старушкой мамой. У них были дрова, они ежедневно сами топили печку и готовили еду. И я была свободна от этой заботы. Занималась только работой по написанию. Всё надо было закончить к весне для того, чтобы уехать.

Но вернусь к осени 44-го. Мама и Рита уехали. Случайно, как-то быстро попали на поезд - в классный вагон (голубой состав, почти царский). Грустно было расставаться, очень. Опять возвращалась почти ночью одна с вокзала. Но прошло несколько дней. Работали на втором этаже в той же комнате, в которой раньше жили, но уже превращенную в лабораторию-кабинет. К концу дня открываю дверь в коридор и о чудо! на лестнице стоит Давид! Такой радости не было больше в жизни никогда, как в тот миг встречи, наверное, взаимной. Она вспыхнула... и осталась незабываемой. Но... это была кульминация моего "военно-полевого романа". Как было всё прекрасно: письма, редкие встречи, работа в поле и прогулки по полям же. Всю зиму у меня на столе стоял букет из веток хлопка с полураскрывшимися коробочками. Они казались волшебными цветами. И весна, ее ожидание, с крокусами, подснежниками, синими ирисами, тюльпанами по еще не совсем зазеленевшим холмам... Взаимные интересы... И это во время такой страшной войны, после блокады, все ужасы которой судьба дала преодолеть.

Алатау, весна.
Запомнились другие светлые дни. Горы ледяные, снежные, сверкающие - все дни были перед глазами и всегда манили. Особенно весною, когда на привалках уже не было снега, и зеленела трава. В 1944-ом, перед первым мая, мы с Ритой отправились туда. Казалось снизу, что они близко, рукой подать, но когда пошли, то дорога была длинной. Надо было миновать усадьбы, бесконечные огороды, затем поля и, в конце концов, дойти до подъема крутого, где уже была только луговая трава. И о чудо! Трава была там уже высокая, пышная. Там оказалось теплее не только зимою, когда ездили за дровами, но и весна начиналась раньше и, главное, там проливались частые дожди. И среди этой травы вдруг - тюльпаны! Не желтые, как в степи около селекционной станции, а красные, яркие, и цветки крупные, как будто садовые, на высоких ножках прямых. Там же встречались и уже расцветающие ирисы, и стрелки еще не расцветших эремуросов. Но нас поразили тюльпаны. Помню, что мы собрали их целый сноп. Никакая обычная ваза не вместила бы их, принесли и поставили в большое ведро, водрузив его в лаборатории на столе. А вечером в институте был бал - 1-е мая.
Зоя в этом зеленом шелковом платье.

Собрались сотрудники, как обычно, были какие-то награждения, доклад, но всё это не запомнилось. А запомнились эти тюльпаны. Мы принесли их в зал и устроили танцы. Меня пригласил Молотковский, и мы с ним отплясывали польку. Очень лихо он, оказывается, умел танцевать, по-гуцульски, т.к. оттуда был родом. А я впервые была уже без чалмы на голове. Волосы после тифа были еще короткие, но завивались. Купила на толкучке зеленое платье шелковое и приспособила к нему кружевной воротник - вид стал уже вполне нарядный, праздничный, и настроение у людей было повеселевшее, появились надежды (войска уже освободили большие города).

А как же горы, неужели расстанусь с ними? Посетили мы их еще раз. Летом 44-го втроем, с Ритой и мамой, пустились по уже знакомой тропинке на привалки, и затем потихоньку всё выше и выше. Открывались картины совершенно сказочной красоты: ущелья глубокие, скалы, обрывы и всё поросшее зарослями диких яблонь; а дальше начинались стройные ели. Отдыхали, пили воду из ледяных потоков. Еда - напекла лепешек из кукурузной муки, они поддерживали силы. Спускаться было легче, но мы к концу путешествия всё же очень устали. Опять у меня ноги ослабели, и я еще всё время беспокоилась за маму. Но ничего, всё обошлось, добрались до дома и рано улеглись спать. Помню, что мы с Ритой спали на полу. А мама всё же на кровати (как-то мы ее оборудовали).

Заилийский Алатау

Первые сведения о родных

2008-01-03T01:25:00.000-08:00

Ведь мы потеряли связь в начале 1941 г., в июле-августе письма перестали приходить. Да и откуда? Житомир и Киев были взяты, а на Полтавщине шли бои. Ничего не знали мы о своих и весь 42-й год, и в начале 43-го. Но я всё же писала в Свиридовку в надежде, что ее раньше освободят. И вдруг чудо! Подхожу к своему окошку на главпочте в Алма-Ате и мне подают письма с совсем другим почерком, не от Давида. Это Сенечка [Оксана Васильевна Соколовская] и Галя [Галина Васильевна Нечипаевская] из Свиридовки! Живы, и там уже вместе, т.е. тетя Сеня перебралась в родное село во время оккупации. До этого она работала в Кочубеевке, возле Полтавы.

И они же получили сведения о Житомире: Варя и все родственники живы. Эти сведения привез дядя Коля [Николай Ипполитович Янушевич, дядя Зои]. Он на лошадях с детьми малыми был беженец, пустился на Восток от линии фронта. Привез эти сведения в Свиридовку. Как же мне было удержаться не сообщить об этом маме тот час же! Бегу на вечерний поезд, был март, наверное, 1944 года. Соскакиваю на своем полустанке - тьма, ветер степной, но весенний, земля полурастаявшая. Под ногами всё проваливается или в воду, или в снег и грязь. Но я бегу. Наконец, уже нет сил, ноги мокрые, снимаю галоши и бегу в чулках, а галоши держу в руках. И вот мамин домик (барак длинный), в его окошке свет. Влетаю в комнату в таком виде - ноги до колен в грязи, в руках галоши. Что случилось? - испугалась мама. - Письма, письма из Свиридовки и вести из Житомира! Все уцелели, все живы!

* * *

В казахстанской степи.
Надо сказать, что казахи были к нам очень приветливы. Всегда здоровались проезжавшие, трусившие на осликах мужчины ("аман-ба кузунка"). Рита каждую субботу вечером прибегала домой на селекционную станцию и в воскресенье вечером отправлялась обратно с рюкзаком за спиною, наполненным картошкой и разными овощами (запас на неделю). Расстояние от Каскелена до станции было 18 км, дорога по степи. По пути была только одна казахская деревня "Десятилетка" (10 лет октября). Но ни разу никто ее не задел, не тронул, не испугал. Весь путь был безопасен, спокоен. Осенью лишь змейки шуршали в сухой траве, перебегая дорогу, да стрекотали кузнечики и вспархивали дикие степные птицы. Мне тоже приходилось иногда преодолевать этот путь (за паспортом в райцентр). И помню, что было это в декабре, но было сухо, тепло, и чтобы легче было идти, я сняла обувь и шла в чулках. Земля была прогретая солнцем за день.

Но как-то осенью, наверное, это был 43-й год, я пригласила свою житомирскую подругу и соседку посетить нас на селекционной станции. Мы их старались угостить всем, что было у нас в то время, - свои дыни, арбузы, помидоры (ведь в городе была дороговизна дикая). И когда они возвращались, нагрузили их гостинцами, даже у кого-то из местных хозяек купили пару курочек. Проводила их до полустанка и втолкнула в вагон, но впереди у них была еще пересадка. Уже стемнело, и разыгралась гроза. В общем, они с трудом добрались до дома, но гостинцы не растеряли. А на второй день Бузя слегла. Заболела от перегрузки, утомления, переживаний. Когда я в очередной раз попала к ним - а я навещала их всякий раз, когда бывала в Алма-Ате, - Дина Яковлевна, Бузина мама, были в ужасе оттого, как мы можем там жить, обрабатывать такой огород и носить всё на себе.
То, что было для нас счастьем, им показалось ужасом. Дина Яковлевна работала в городе в столовой и носила домой судки с обедами. Позже у Бузи появился поклонник, типичный торговец, еврей, здоровый, толстый, работал в яйцептицетресте. Не дал им погибнуть от голода и вкусить деревенской жизни. Часто заставала его у них лежащего на кушетке как члена семьи. А муж Бузи был всю войну на фронте. У него, кажется, было инженерное образование. После войны они благополучно жили в Киеве, и мы с Женей трехлетним как-то у них ночевали. Позже связь потеряли. Очень жаль, потому что и Бузя, и ее мама были очень милые люди.

А что же делала наша мама на селекционной станции? Школу она привела в полный порядок. Развал и хулиганство учеников прекратились. Было чисто, тепло, уютно. Часто устраивались вечера, посвященные разным событиям, датам, ставились пьески, были концерты. Когда я была еще на станции, то помогала им устраивать декорации, костюмы, гримировала артистов. Публика - это были сотрудники станции - собиралась очень охотно, приходили и рабочие - казахи, татары, башкиры - все местные жители. Помню один вечер, посвященный Лермонтову. Девочки декламировали стихи, с большим увлечением читали. Почему-то запомнился мне "Ашик-Кериб", очень выразительно, всё на память прочла ученица из эвакуированных. Но мама - где силы брала? - все дни была в школе. Лишь в 11 вечера я насильно ее приводила домой поесть и отдохнуть. А когда мы с Ритой переселились в Алма-Ату в КИЗ, то мама и совсем забывала о еде и доме. Возвращалась из школы в нетопленную комнату и ничего не готовила горячего.

Запомнилось еще одно событие: был суд в Каскелене над теми двумя или тремя учениками, которых подозревали, что это они ночью кирпичами разбили нам окна. Все улики были против них, ведь накануне мама их исключила из школы за хулиганство. Но на суде мама вдруг встала на их защиту. Она сказала, что хоть события так сложились, что все улики против них, но она им верит, что это не они били ей окна, и просит их оправдать. Это была большая ее педагогическая и моральная победа. Их оправдали, отпустили, и мама вновь их приняла в школу. Спустя два или три года, уже после войны, когда многие возвращались в свои края, военрук, тот самый, который ездил с мамой в район заявлять в милицию, признался, что окна побил он. Ведь барак был длинный, со многими одинаковыми окнами, и он ошибся окном. Метил учительнице, которая отвергла его ухаживания, а попал к нам. Ее квартира была рядом.

Уезжать или нет - мама вначале колебалась. Ее школу признали лучшей в республике, предложили место директора в Алма-Ате, квартиру там же. А Житомир настойчиво звал домой на прежнюю работу, и Варя, сестра мамина, тоже звала. Квартиру и все вещи Варя сберегла. И мама решила ехать.

О том, как они с Ритой уехали осенью 44-го года, я уже писала на предыдущих страницах. Когда мама простилась со школой и селекционной станцией и шла на поезд к полустанку, то ее пошли провожать все жители поселка, большой толпой, человек двести, двигались по степи. Это была дань признания и уважения за ее деятельность. В Житомире же, пока они ехали, произошли такие события: квартиру ограбили. Варя где-то ходила, и воры успели выгрести и унести все одёжки из шкафа и ценные вещи из дома. А через несколько дней над городом вдруг появился самолет (хотя фронт уже ушел далеко на Запад) и сбросил несколько бомб. Одна из них упала на тротуаре перед домом. Он поднялся и осел, покривился, а осколки прошли сквозь пианино, мебель. Но что это было - так и осталось неясно, чей это был самолет. Война, хоть и под конец, задела своим страшным крылом. Город же был разрушен неузнаваемо. Помню, осенью 45-го, впервые после войны, попала в него, и не могла узнать знакомых мест, улиц. С крылечка нашего дома был виден лес за Тетеревом. Так было странно видеть всё это.

Но вернусь к осени 44-го - началу 45-го. Зиму я провела за письменным столом, писала свою работу. Письма от Давида продолжали приходить, но что-то в них было уже не то, что-то неуловимое, какие-то новые интересы у него появились. Прежде всего, состоялась его поездка в Москву (мечта его - "Москва яркой звездочкой горит впереди"), побывал и в Ленинграде, нашел его таким же прекрасным, и оформил свое возвращение на Герцена 44 (ВИР). А мне - приветы, в том числе от его мамы, которая желает мне "большого счастья". Но как бы ни было мне грустно, спасалась работой. Что-то получалось, какие-то закономерности вырисовывались, и это помогало жить. И еще - надо же было выбраться, расстаться с горами, как ни грустно, но там ведь теперь мама, Рита, хотелось к ним. А работа всё же продвигалась.

О чем вспоминала и сожалела много лет спустя: женщины, которые жили со мною в одной комнате в эту зиму, были местные. Вернее, тоже переселенцы, но в какие-то более давние времена попали с Украины в Казахстан. "Молодая" (дочка) лет 40-45 была весь день на работе (бухгалтерша), а ее мать хозяйничала и так много интересного говорила. Какие-то шутки, прибаутки, поговорки - всё по-украински. Вывезенное с Украины и сохранившееся в ее разговорах. Много такого, чего я и на Украине не слышала, но чувствовала, что это подлинное, настоящее, народное. Надо было записывать тихонько. А я была занята другим, не могла отвлекаться. Потом сожалела очень. Ведь это были настоящие перлы народной мудрости. Теперь забытые, ушедшие навсегда в небытие.

Возвращение в Ленинград

2008-01-03T01:24:00.000-08:00

В общем, работу закончила, напечатала у машинистки три экземпляра, на 4-й не хватило бумаги. Отдала в переплет и отправилась в Ленинград. С рюкзачком и в том же комбинезоне, в котором приехала в 1942-м, и с этими тремя экземплярами диссертации. Ехала через Москву с остановкой, ночлегом, у родственников одной аспирантки. Это было начало апреля, еще шла война. Что творилось в Москве! Какой подъем, какое ликование! Вечером салют, да и не один - взяты очередные города уже в Венгрии, Польше, Германии. А на вокзале стояли составы - знакомые теплушки товарные, набитые солдатами, снаружи украшенные чуть распускающимися березками. И на стенах вагонов мелом повсюду крупно выведено: "На Берлин!", "Даешь Берлин!" Вот такое чудо произошло за четыре года. Небо розовое, весеннее, и на фоне его разноцветные салюты. Но мне надо было еще в ВАСХНИЛ за пропуском в Ленинград. Кажется, это было без труда, кто-то знакомый помог. Но когда пришла на ночлег, почувствовала себя совсем больной, разболелась горло, и появился жар. А завтра надо ехать. Ничего не сказала хозяевам, а вечером в темноте в их кухне нащупала банку с керосином и хорошо пополоскала им горло и вытерлась им снаружи. Закуталась и рано забралась в постель. На следующий день я уже была в поезде на Ленинград. Поразило - сплошные сгоревшие леса при приближении к Питеру. Стояли только палки обгоревшие от елей и сосен, то же и в пригородах, особенно в районе Павловска. Парк был весь выгоревший.

Защита кандидатской диссертации

2008-01-03T01:23:00.000-08:00

Но дальше, в институте - не хочется вспоминать. Меня, в общем-то, зачислили, оформили после мытарств, а пока приютила у себя Вера Николаевна, преподавательница английского. Позже я перебралась в Пушкин, поселилась в полуразрушенном княжеском особняке. Дали нам даже огородики - узкие полоски земли в 1,5 м шириною, на склоне. Всё было так убого, неинтересно и ненужно. Не было того простора, раздолья степей вокруг и цепи снежных гор на горизонте. И не было больше главного, осталась пустота. В парке одичалом и запущенном где-то по ночам кричали совы. Иногда они садились на подоконник (стекол еще не было). Но цвели буйно разросшиеся кусты жасмина, поздней сирени, и мы с Ириной Евгеньевной (жена Эйхфельда) ходили в белые ночи гулять. Меня всё же подталкивали отнести свою работу в университет. Там уже работал совет по защитам. Помню, что шла на Васильевский на кафедру физиологии к проф. Львову, совсем не надеясь на успех, оставила у него работу. Назначил прийти через какой-то срок за ответом. Пришла на встречу - не надеялась на положительный ответ. И вдруг всё наоборот! Вышел профессор Львов, ему работа понравилась, и он ее берет к защите у него на кафедре. Начались разные оформления, появилась секретарша, которая всем этим ведала. Частые поездки к ним. Защита состоялась 11 апреля 1946 года в университете, в здании 12-ти коллегий. Пришли "болельщики" из ВИРа, Вера Николаевна, Нина [Леонидовна] Шарова, от текстильного института, где работал мой второй оппонент. Членов ученого совета было более 30 человек. Голосовали: против - 1, недействительный бюллетень - 1. Вышли уже вечером, но была светлая ночь. Толпою шли через Дворцовый мост. После обедали у Нины Джоловой на Загородном, вернее, кормила нас Маруся Арсеньева. По пути послали телеграмму в Житомир маме и Рите.

На второй день проснулась в убийственном настроении. Не хотела вставать, никого видеть - так было тяжело на душе. Затем слезы (а я ведь никогда не плакала раньше). Нинка бегала по соседям, просила валерьянку. "Моя подруга вчера успешно защитила диссертацию и вот всё время плачет. Ничего не объясняет и не встает".

А это ведь была реакция не на усталость и напряжение, а на всё, что произошло в жизни раньше со мною. Потеря Давида - навсегда пустота образовалась, и она угнетала, не давала жить. А вокруг после войны жизнь возрождалась. Появились гуляющие молодые пары. Желание как-то обновить жизнь, иметь семью. Ведь столько было потерь вокруг, но эти раны постепенно зарастали новой жизнью. А у меня же было всё в прошлом, и всё так безнадежно потеряно. Не вернуть, и замена не получалась. И, кроме того, возраст давал о себе знать - 30 лет! Начала "усыхать". Хотелось одеться, но не во что было. Работа моя в поле была в Пушкине, а в Ленинград ездила редко, лишь когда вызывали на советы, и всегда боялась - не встретиться с Давидом. Сразу прокалывало сердце, и никакой отрады, успокоения ждать не приходилось. А сколько всего постоянно люди вносили мне в уши!

Зоя в актовом зале ВИРа

Давид Тер-Аванесян там же

Экспедиция на Тянь-Шань

2008-01-03T01:22:00.000-08:00

Тянь-Шань

Летом 1946-го года, после защиты, Карим (Мынбаев) предложил мне и Валентине Алексеевне Королевой-Павловой принять участие в экспедиции на Тянь-Шань, в районы, где рос дико кок-сагыз. К этому же времени повысили кандидатам зарплату (2,5 тыс. вместо 800), прикрепили к специальному магазину на Обводном [Фрунзенский универмаг]. Я смогла одеться - купила платье, обувь и еще кое-что.

Туда ехали на поезде, с трудом преодолели Москву. Не могли достать билет на Казанском вокзале, долго мыкались по Москве и, уж не помню как, но уехали. Путь был долгий - 5 суток от Москвы до Алма-Аты. А там на машинах - "виллис" и грузовая - отправились в горы. К экспедиции я совсем не была готова. Ни фотоаппарата, ни тетрадей для записи, ни сеток для гербария. Только пакеты для сбора семян и корневищ. Жили в палатках, кормили нас мясом, которое добывали мужчины на охоте. Они очень увлекались ею и почти всё время носились по горам за дичью.

Средняя высота дна долин, где рос кок-сагыз, 3000 м над уровнем моря. Ходить было тяжело, ноги были у меня пудовые. Болело сердце. Места совсем пустынные, т.е. нет там ни деревень, ни одиноких жилищ. Только стада и пастухи на конях и пограничники тоже на лошадях. Лишь в одном райцентре у подножья Хан-Тенгри были дома - мазанки, и местное начальство устроило нам той. То есть роскошный обед - бешбармак с водкой и всякие другие местные блюда. Всё это было под открытым небом, ночью, что спасало меня, - водку наливали всем стаканы полные и велели пить, я же потихоньку опрокидывала их на землю под столик.

Тянь-Шань. Пик Хан-Тенгри.

Но какая красота - Хан-Тенгри! Острая ледяная вершина возвышается над остальными хребтами на 2000 м. А сам Хан-Тенгри - 7000 м. При лунном свете, ночью, выглядело всё невероятно фантастично. Днем вечные снега сверкали по-другому, как разноцветные брильянты в солнечных лучах. А ниже льдов и снегов были цветущие голубые незабудки, они сплошными потоками спускались с гор. Кроме незабудок, было в альпийской зоне много других прекрасных цветов. Но они не образовывали такого голубого сплошного ковра. Очень хотелось собрать гербарий, засушить, описать, но наш начальник всегда торопил, машина проносилась по крутым, часто отвесным склонам, и на гербарий времени не было. Но думаю, что и сама я виновата, была полудохлая от высоты. Умывались, мыли даже волосы, в ледяных горных потоках. Уходили подальше от лагеря, чтобы можно было раздеться, искупаться. Сидела у бурлящих потоков на камнях, а вокруг стояли стройные тяньшанские ели. Красота невероятная, как в песне о Гайавате. От ледяной воды никаких простуд, даже насморка, не было.

Самолет "дуглас".

Возвращались мы самолетом, на который тоже попали с трудом. Меня невероятно укачивало, думала, живая не останусь. Легла в проходе на пол и боялась пошевелиться. Это был "дуглас", и его бросало всё время в воздушные ямы. Очень неприятное ощущение. А Валентина Алексеевна, за которую я беспокоилась, сидела спокойно в кресле, читала и на меня сердилась за мое "поведение". Всего было 17 часов в воздухе, с тремя или четырьмя посадками по пути.

Жизнь в Пушкине. Появление племянника.

2008-01-03T01:21:00.000-08:00

Вировский особняк, "Главное здание".
Но возвратилась в ту же обстановку и в то же настроение. Добавилось: ужасное ОРЗ. Насморк заливал, болела голова. В конце июля пришла телеграмма из Житомира: "Встречай 29 июля, мама, Рита, Ёржик". К счастью, Т.Я.Зарубайло устроил мне комнату в княжеском особняке ("Главном здании" ВИРа в Пушкине) на втором этаже. Пустили воду в кранах, сделали электричество, и у меня появилась плитка. Можно было уже жить. Только отопление не было еще отремонтировано. Приближение осени и зимы пугало. Кроме нас, в доме никто не жил. Днем работали сотрудники в своих лабораториях (анатомия, иммунитет, генетика). По вечерам в вестибюле (красивом, пахнувшем ореховым деревом) молодежь устраивала танцы под патефон, да Жорик иногда оглашал здание своим криком.

Среди зимы, в школьные каникулы, к нам приезжала мама из Житомира. Помню, как она возилась, нянчилась с Жориком. Ему было уже около полугода. Из каких-то старых наших одёжек (моя юбка) мама сшила ему хорошенькое пальтишко, где-то купили меховой черный капор, а я связала яркий разноцветный шарфик. Вид у него получился очень нарядный, привлекательный. Купили (или заказали) ему санки и гуляли по морозному, заснеженному Пушкину. Иногда я носила его на руках. Ну а Рита? Поступила в Технологический институт, что близко от Витебского вокзала. И ездила каждый день на занятия, иногда возвращалась поздно. На дневные часы Жорику нашли няню. Сначала приходила такая милая интеллигентная старушка Елена, они жили вдвоем с дедушкой напротив Московских ворот. Позже начала приходить тетя Нюша, тоже старушка, жившая на Московском шоссе. А бабушку и дедушку собес устроил куда-то в другое место, в дом престарелых.

Комната, в которой тогда жили, снимок 2007 г.
Обстановка в нашей комнате - кровати железные, простые, их нам кто-то дал. Видимо, они были в запасе у коменданта. Ведь над конюшней было общежитие для рабочих. Матрацы набили соломой. Остальная мебель была из дворца великого князя. В саду, в кустах, обнаружили поломанную мебель: из ее кусков мы сложили стол, подобие полок и шкафчика, а вместо стульев втащили железную садовую скамейку. Даже появился кусок настоящего хорошего зеркала. Его тоже водрузили на подставку. Получилось что-то похожее на трюмо. Самой же главной была проблема - затопят или не затопят?

Знакомые люди нам помогали. Кто-то соорудил электрообогреватель - спираль была намотана на асбестовую трубу, и это мы включали. Но однажды вечером возвращаемся откуда-то всей компанией - я, Рита, на руках Жорик, и видим, что из труб прямыми столбами поднимается дым. В вечернем морозном воздухе он так приятно смотрелся! Затопили! А было уже морозно, начиналась зима. Рита была тогда невероятно тоненькой, худенькой, уходила на занятия рано утром (убегала!), а предметы были такие трудные, мне совсем не понятные. Но она настойчиво усваивала их. А Жорика кормили козьим молоком и кашками. Люди простые, вернувшись из беженцев или эвакуации, тут же обзаводились коровами, козами, курами, и нам охотно продавали молоко, яички. Мы могли кормить Жорика как положено.

Но... беда нас настигла. Были какие-то неполадки с водопроводом. Ведь раньше в Царском Селе был знаменитый водовод от Таицких ключей с очень чистой водой. Война всё порушила. Случалось, что воды в водопроводе не было и люди ходили брать воду из проруби на Колонистском пруду. Принесла оттуда воду и тетя Нюша, чтобы купать вечером Жорика. Но воду мы, видимо, не прокипятили, а он имел привычку хватать воду ртом и глотать ее во время купания. (Что было в этом пруде, мы узнали уже много позже, когда его чистили и спускали воду. Война оставила свои следы - в нем была всякая нечисть, страшно и вспомнить.) В общем, в марте или в начале апреля Жорик заболел. Позже, уже в больнице, было выяснено, что у него была дизентерия и паратиф. Сначала мы пытались лечить его дома, но ничего не помогало. Ему становилось всё хуже. Пришла врач Красочкина Татьяна Петровна, очень милая и симпатичная, и велела немедленно отправлять его в больницу.

Ему было около 10 месяцев, он еще не говорил и не ходил, а лишь беспомощно стоял в кроватке, держась за перила. Утром мы собрались. Я несла его уже лежащего и ослабевшего на правой руку, а Рита из ложечки капала ему в сухой ротик сладкую водичку. Больница была далеко, в конце Петроградского проспекта (на Петроградской стороне), им.Филатова. Пришли в бокс, там его осмотрели и направили в палату. Но он вдруг встрепенулся и ни за что не хотел с нами расставаться. Ухватился за мою шею и очень плакал. С трудом оторвали и унесли от нас. На следующий день Рита поехала узнавать: ее пустили в палату. Состояние было тяжелое, и ей разрешили приходить в палату каждый день. Он был в комнате один, совсем беспомощный. В какой-то день под видом мамы попала к нему и я. Он изменился, побледнел, стоял в кроватке и начал очень плакать. Видимо, ему было страшно одному. Мы попросили врача разрешить, чтобы его няня жила с ним в его палате. И мы у него поселили тетю Нюшу. Стало спокойнее. Но болезнь не отступала, ему делали бесконечно какие-то уколы, а инфекция все равно сидела в нем. Приносили ему апельсины, выдавливали и давали сок.

Помню, что покупала: один апельсин на рынке стоил 10 рублей (на Измайловском), по тем временам это были большие деньги. Сколько он пробыл в больнице - уже не помню. Но месяц или два. В конце концов, велели его забрать домой, т.к. "больница уже ничего не может ему дать". Рита привезла его, а я встречала в Пушкине на вокзале. Он был как маленький старичок - почерневший, сморщенный и голову не держал. Вечером пригласили врача домой – Екатерину Ильиничну Мунвез, [врач, специалист по детским болезням]. Заведовала детским санаторием, что с нами рядом. Сказала, что такого ребенка "надо держать под стеклянным колпаком". Очень осторожно, но хорошо кормить и чтобы был как можно больше на воздухе. Уже стало тепло, распускались деревья и кусты в парке вокруг дома (дворца), и мы коляску ставили в кустах с молодыми листьями. И он моментально засыпал на воздухе. Кормили: всё молочное и овощное, протертое. Начал он понемногу выздоравливать. Но среди ночи просыпался и плакал. Опять приходила Е.И.Мунвез. Сказала, что ребенок плачет от голода. Растирайте желток с сахаром и давайте ночью, когда начинает плакать. Так мы и начали делать, и он стал спокойнее, перестал плакать по ночам. Так помню эти бессонные белые ночи. Позже началось еще осложнение - после уколов начали появляться нарывы, поднялась температура. Врач велела нести в больницу и разрезать эти нарывы. Понесла его я, разрезали главные, большие, где скопился гной. После этой операции стало легче. Температура упала, и он начал спать спокойно. Так прошла в борьбе с болезнью вся весна и почти всё лето. К осени он начал округляться, ходить. Стал живым и подвижным. В общем, выходил из такого страшного состояния.

Жорику два года. 1948 г.
К нам приехала мама. Она уволилась в Житомире и поступила на работу в школу №409 в Пушкине. Сразу же ее очень нагрузили - методический кабинет, инспектор школ и, конечно же, преподавание русского языка (бесконечные тетради). Приходила всегда поздно, усталая, но Жорик ее ждал и приветствовал с балкона в холле - "баба!" А мама всегда ему что-то приносила. Покупала какие-то булочки, пряники. И для нее маленький внучек был радостью. Усталость проходила. Жили мы всю зиму и следующее лето 48-го года всё в той же комнате во дворце. Все в одной комнате. Бедная мама не имела своего стола, удобной кровати, но мирилась со всем, чтобы быть вместе. В свободные часы - а они бывали у нее не часто - гуляла или сидела с Жориком в парке. Благо вокруг было красиво, много зелени, на берегу пруда. Бывшая княжеская усадьба, домик-особняк, был подарен великому князю английской королевой (привезен из Англии, вплоть до гвоздей и дверных ручек). И хотя во время войны очень пострадал, но всё же был красив. Внутри, в холле, сохранялся запах орехового дерева, дуба, несмотря ни на что его благородная отделка все же сохранялась и отличала его от наших деревянных домов. Хотя и среди последних были красивые особняки. В холле по вечерам собиралась молодежь (больше рабочие), танцевали и пели. Запомнилась песня: "спит городок после тревог..."

Наш дом на Московском шоссе.
Осенью 48-го года, как будто в начале сентября, мне дали комнату в отремонтированном доме (Московское шоссе, №29, впоследствии №33), на первом этаже, окнами на северную сторону, холодную. Но мы были рады. Разместились как-то.

Родился сын

2008-01-03T01:20:00.000-08:00

Зоя с Женечкой.

Женя появился на свет 24-го сентября 1948 года. На второй день заболел. Температура высокая, и стал весь желтый. Надо же такое! В однодневном возрасте! Врач была случайная, неопытная. Мама ее встретила на лестнице в больнице и устроила ей большой скандал. Как это так, почему ребенок сразу заболел, а она ничего не предпринимает! Позовите другого врача, примите меры! В общем, мама проявила характер. Врачиха испугалась, забегала. Сразу сделали пенициллин и еще что-то, и к утру мальчик стал поправляться. Исчезла температура, и цвет кожи стал нормальный. Объяснили мне, что такое бывает, когда южанин родится на севере. Кто-то опытный из персонала врачей подсказал это. Но так ли это? Пробыли мы в больнице до 4-го октября. Пришли домой (за нами пришла соседка Ляля Кузнецова). Мамы и Риты еще не было дома, а Жорик гулял с временной няней (баба Таня). В нашей единственной комнате было натоплено и что-то сварено, но, в общем, было неуютно, т.к. на дворе началась осенняя погода. И тут же кто-то сообщил о том, что погиб Мынбаев в самолетной катастрофе. Летел из Алма-Аты в Москву на юбилей (50-летие) Лысенко. На следующий день, уже в темноте, закутала Женю и пошла с ним гулять по аллейке нашего двора. Шумели деревья совсем уже по-осеннему. Тяжелое настроение из-за гибели Карима. А Давид ведь тоже без конца летает, и сейчас сказали, что он улетел в свои районы в Среднюю Азию, в Ташкент, Ашхабад.

А мне казалось, что он всё же обрадуется сыну. У меня ведь обиды никакой нет, я уже выше обид, и так захотелось надеяться на перемены. И мы помолились, то есть молилась я, но от имени своего и мальчика (у него еще и имени не было). Чтобы Бог защитил Давида и отвернул от него всякие напасти и несчастья, т.к. у него появился сын, и мы будем ждать его.

А на следующее утро опять новые известия. Приходят вировцы и говорят - страшное землетрясение в Ашхабаде. В институте беспокоятся. Туда должен был лететь Давид по работе. Звонили в Ташкент, его там нет, а из Ашхабада никто не отвечает, связь прервана. Сообщавшего, видимо, интересовала моя реакция. Но я сдержалась, не проявила никаких эмоций. Вечером опять пошли с мальчиком ходить по аллейке, слушать осенний шум деревьев. Дома же были заботы, теперь их прибавилось. Надо было купить дрова, у нас они не были запасены, нанять кого-то их порубить и сложить в сарай, стирка и сушка детского белья, пеленок, топить печку, что-то готовить для всех на керосинке в темной кухне. Появилось отвратное состояние - сухость во рту, никакого аппетита. Молоко исчезло. По ночам мальчик плачет от голода, и я не могу спать. Ходили в рабочее общежитие напротив парка, в бывших царских домах, в одном из них жил когда-то Лермонтов. Это я сознавала, где нахожусь, но состояние было умирающее. Наконец, мама решилась поить мальчика коровьим молоком (смешанным с водою). Кто-то из женщин рабочих согласился давать немного грудного молока. Но через несколько дней перешли целиком на коровье.
Мальчик начал спать, и мы всю ночь спали. А за меня взялась тетя Дуня. Ходила такая женщина-старушка, зарабатывала стиркой, уборкой. Она меня как-то успокоила. Посоветовала пить чай с молоком, есть понемножку селедочку, и аппетит тогда вернется. Действительно, прошла эта сухость во рту, и я начала понемногу приходить в себя, что-то есть.

Спустя, наверное, месяц, точно не помню, пришли вести из Ашхабада. В ночь, когда случилось землетрясение, Давид ночевал у своей сестры. Проснулся, услышал гул подземный и только успел встать в проеме дверей, как стены рухнули. Покалечились сильно его сестра и зять, а две девочки-племянницы были убиты насмерть. Они спали на кровати возле стены, которая обрушилась на них. Только Давид остался невредим и откапывал из развалин своих близких.

Давид Тер-Аванесян, 1957 г.
Спустя три месяца, в конце 48-го года, в Пушкине праздновали 25-летие лабораторий. Были все вировцы в большом зале. Пришел и Давид, меня видел, но не подошел, не поздоровался. На этом надо было поставить точку. Всё, что было после, - только боль и страдания от постоянного травмирования, от черствости, непонимания. По образному выражению одной дамы, сердце было проколото вязальными спицами. Но мне надо было работать. Не было покоя и дома в этот отпуск (после рождения ребенка). Близость учреждения сказывалась, приходили домой с разными вопросами, звали давать интервью корреспондентам (каучуконосы были тогда в моде). А была осень, сырая, холодная, и требовалось тепло и покой. И всё же выполняла правило - гулять с мальчиком каждый день, в любую погоду. Прибегала домой в перерыв, заворачивала ребенка в одеяло и выносила на руках во двор, на воздух. Благо это был не город, а парк с высокими деревьями и снегом.

Командировки

2008-01-03T01:19:00.000-08:00

Весною же надо было ездить по командировкам. Я просила посылать меня недалеко, не более, чем на 10-12 часов, хотя и это было мучительно. Помню, первая поездка была в апреле в колхоз, не доезжая Тихвина. Сошла на полустанке и "летела" 7 км по лесной просеке, думая лишь о том, как бы успеть на обратный поезд. Совсем не помню, что было в этом колхозе - поле, посев, посадки, разговоры с начальством. Запомнила лишь реку Сясь. Остановилась на берегу. По реке шел ледоход, плыли огромные льдины, и надо было переправиться на лодочке на другой берег. Было еще холодно, и я была в тяжелой меховой шубе. Но я думала лишь об одном - успеть к обратному поезду, вернуться поскорее. Голова разбаливалась. Ведь я была "кормящая мать". А до меня доходили слухи, что Сизов (директор ВИРа) свирепствовал: зачем мне такие кандидаты, народят детей и сидят дома. И я ездила в колхозы, выполняла что-то там, но всегда это было так мучительно. Помню еще одну поездку осенью, но Жене уже было больше года, и он оставался дома с кем-то из своих. Может, это была тетя Варя, она тогда часто приезжала к нам. Должна я была ехать в тот же Тихвин. Сошла на знакомом полустанке. Была уже осень. Просека была вся в золотых листьях. Вначале я справилась об обратном поезде у женщины, жившей там, на полустанке. Она была окружена детьми, и у одного мальчика был большой рваный шрам на щеке. Женщина сказала, что их часто навещают волки, и вот случилось, что волк хватил ребенка зубами. Можно представить мое настроение и весь бег по 7-километровой просеке, в особенности обратно, когда уже вечерело, солнце село, и быстро начинали сгущаться сумерки.

Зоя с сыном и племянником, 1950 г.
А совсем поздней осенью Сизов велел мне ехать в дальнюю поездку. Жене уже было немного более года, и тогда к нам приехала тетя Варя. Поездка была сложная: сначала что-то организовать на кубанской станции, а затем на майкопской. Помню, как беспокоилась о Жене и как невероятно скучала. Но всё же выполнила это трудное задание за месяц. Спустя год или два, уже не помню, Сизов потребовал, чтобы я ехала на одну из этих станций работать там постоянно. С большим трудом отстояла себя, ссылаясь на работу с каучуконосами в Пушкине, которая была успешной. Я получила уже настоящие корнеплоды типа свеклы, наследственно закрепленные. Но пострадала в другом - понизили в должности.

А вскоре и заболела. Жене было уже два года. Мама, Рита и Жорик уехали в Житомир. Мы остались одни. Вдруг ночью просыпаюсь оттого, что сердцу плохо - невероятное сердцебиение. Потом у врача узнала - пароксизмальная тахикардия. И началось... То такие приступы по ночам не давали спать, то какие-то боли в левой стороне груди, давили как бы камни на сердце. Всё это усиливалось к осени и зиме, в сырую погоду - ужасно, вспоминать не хочется. Но я же должна была работать, приходить вовремя. А бывало и так, что и встать не могла.
Т.Я.Зарубайло
А тут опять в институте паника - сокращение. Кого? Конечно же сократили меня. Однако тут уже не выдержал Т.Я.Зарубайло и предложил мне перейти к нему в лабораторию генетики со своей темой. Он тут же всё оформил, и я вновь была в штате. Сизова в тот момент не было, но он вернулся, узнал о таком действии Зарубайло и распорядился забрать у него меня вместе с его, Зарубайло, единицей и вернуть меня опять в лабораторию технических культур, которой он заведовал. Вскоре работа с каучуконосами прекратилась в стране, и мне уже ничего не оставалось, как уйти совсем из института (ВИРа). О чем я совсем после не сожалела.

Вспоминаю, какая царила тогда атмосфера. Ведь это было после знаменитой сессии 48-го года - сплошная лысенковщина. Было скучно и неинтересно. А о Вавилове никто не вспоминал. Молчали даже те, кто его помнил и работал вместе с ним. Нам же, "молодежи", ничего о нем не рассказывали, его работы были в забвении. Не помню, выдавала ли библиотека его труды. Но, возможно, из страха потерять место никто их в библиотеке и не просил, чтобы не навлечь на себя гнев начальства.

Зоя с рабочими ВИРа. 1953 г.

Прееезд в Кишинев

2008-01-03T01:18:00.000-08:00

Кишинев, 50-е годы.

Случайно я попала в Кишинев (январь 1954 г.). Академия в Молдавии (тогда еще филиал) прислала письмо в ВИР с просьбой направить к ним специалиста для работы во вновь организовываемом там ботаническом саду. Увидела я этот конверт со знакомым почерком Нины Леонидовны Шаровой. Она тоже была изгнана из ВИРа, и раньше годом уехала в Молдавию. Ухватилась за это письмо и решила: поеду! Ведь мне было всё равно куда. Главное - уйти. Рита, мама и Жорик остались в Пушкине, в том же доме. Но нас переселил директор Захарченко на второй этаж в две комнаты еще раньше, при мне. Грустно было расставаться и ехать неизвестно на что. А мама и Жорик очень плакали, когда увидели поздно, почти ночью, в окно своего дома увозящий нас поезд дальнего следования. Бабушка была к внукам очень привязана. И они между собой были дружны, Жорик опекал Женю как старший. Началась переписка и заочное обучение Жени грамоте. Жорик присылал ему в письмах задания, и Женя все выполнял и отсылал в Пушкин. Это было для нас отвлечение от грустной жизни. В первые два года мы мыкались без квартиры, жили на частных. Летом к нам приезжали Рита с Жориком, потом мама и Варя. И так Женя почти не оставался один. Была большая дружба с Таней Арасимович. Она на три года старше Жени, и они постоянно проводили время в Ботаническом саду почти всё лето. О себе не хочется вспоминать. Было как-то не очень интересно в первое время, но всё же спокойнее, чем в ВИРе. Никто не вмешивался в мою работу, не мешал и не угнетал. Но я всё время искала каких-то новых разработок, новых растений и их применений. Было и много разочарований. Ничего не получалось с "внедрением". Стоило с чем-то дельным выйти в производство, т.е. в колхоз, как обязательно всё погибало. То не посеют вовремя, то не прополют, то не уберут. И все мои усилия были напрасны. Так погибли зимние овсы, их не посеяли в надлежащий срок. Не убрали, не выкопали и не использовали топинамбур. Он загустился и погиб от этого. Загубили семена гибридных томатов (зачем нам много сортов!). И всё в таком роде. А томаты были бета-каротиновые, с высокими вкусовыми качествами, полученные путем межвидовой гибридизации и длительной селекции. О них я написала книжечку, но и ее тоже где-то похоронили на складе.

Самым ярким и интересным было общение с Константином Ивановичем Пангало. Он жил и работал в Тирасполе. О встречах с ним я написала в своих воспоминаниях в книжке, посвященной его памяти. От него я узнала много о Н.И.Вавилове, о настоящем вавиловском ВИРе (он написал замечательно об институте, созданном Вавиловым). Подарил мне всё, что было у него написано о том вавиловском времени и о созданном Вавиловым этом особом учреждении. Экземпляры трудов ВИРа со всеми главными работами Николая Ивановича я тоже получила от Константина Ивановича.

Постепенно я начала интересоваться историей культурных растений. Ведь в Молдавии работали известные археологи (Пассек, Федоров, Рикман). Вначале они мне приносили на определение найденные при раскопках обугленные зерна. Позже я обнаружила отпечатки их на керамических обломках сосудов и на обмазке древних жилищ. Собирая и систематизируя эти материалы, я начала составлять картину зарождения земледелия на юго-западе страны и вывела виды, послужившие основой для хозяйства различных племен - от неолита до Средневековья включительно. Вырисовалась четкая картина развития земледельческой культуры, основанной на определенном, далеко не случайном видовом составе возделывавшихся растений.

Написала об этих находках несколько статей и две книжечки. Но сколько надо было нервов, чтобы преодолеть разные сопротивления начальства в Ботсаду, академии, в издательстве и т.д! Об этом не хочется вспоминать. Никто никогда не помог, а лишь не давали пути, мешали. Достаточно вспомнить лишь все эти разные предзащиты, срывы, закрытия, переводы... Спасла связь с такими же увлеченными ботаниками в других странах, их рецензии на мои публикации. Последние 10 лет, с 1979 по 1989 г.г. я перешла на консультанство, и ко мне меньше цеплялись. Я могла заниматься только своей работой. Писала статьи и публиковала их, главным образом, за рубежом. Но поехать по приглашению я по-прежнему не могла. Не пустили в Голландию, в Англию - всё по тем же непонятным причинам.

А теперь я живу в Англии, но и никто в нашем государстве от этого не пострадал.

Зоя с сотрудниками кишиневского Ботсада, 1960-е годы.

Докторская диссертация

2008-01-03T01:17:00.000-08:00

Как я защищала докторскую диссертацию? И что меня заставило пуститься на этот труднейший подвиг? Престиж? Деньги? - Нет! Мне хотелось сама не знаю чего. Надо было как-то закрепить свои исследования в палеоэтноботанике, новом направлении в ботанике, где было не только "палео", оно существовало давно, но и "этно", что было ново у нас. На работе при случае местное начальство меня постоянно шпыняло - "занимаетесь не тем, чем надо, какая археология, какое она имеет к нам отношение?!" А у меня уже накопились материалы по растительным находкам более чем на ста памятниках и, главное, они как-то выстраивались в стройную систему. О них надо было написать, их надо было закрепить. Я попросила отпуск на полгода. Так тогда делали некоторые местные ученые и сам директор учреждения. Для получения отпуска полагалось доложить на совете о своей работе. Докладываю. Буря возражений поднялась. Не давать! Надо переносить Ботанический сад на новое место, какой может быть отпуск! Работать на участке, в поле! 90% работы должно быть уже написано, и лишь тогда отпуск! А у вас сколько написано? Ничего! Не давать уже поэтому! Спрашивается, для чего тогда отпуск, если 90% уже сделано? Не дали. Но шумели долго еще.

Ну, а я со своей гипертонией не могла и домой дойти - разболелась так, что пришлось ночевать у П.П.Семенченко. Но все же как-то, может быть, это была бывшая наша директор Гейдеман, через несколько дней доложили об этом диком шабаше президенту Гросулу, и он "посоветовал" Чеботарю (директору Ботсада) отпуск дать. Тихонько дали.

Зоя за работой в Свиридовке
Вооружилась я своими книжками и бумагами (чемоданчик в клеточку) и уехала в родную деревню весною. А там жить было негде. У моих тетей Вари и Сени (Соколовских) была одна комнатка в хате, было очень тесно, и располагалась я на краешке стола, стараясь не слушать их разговоров и частых споров. Тетя Сеня взывала к Варе: "Мовчи, бо вона пише якусь священну книгу". Пришлось искать "кабинет" для работы в другом месте. Поставила стол в садике под кустами сирени. Здесь мешали только куры. Они взлетали на стол и пачкали мои бумаги, стоило только на минуту отлучиться. Мешали и разные случайные посетители. Тётин двор был в центре села, рядом - магазины (два). Они часто бывали закрыты по воле продавцов, и приходившие в них люди заходили к тетям переждать, поговорить или оставить какие-то свои пожитки. Наконец, пришлось удалиться дальше - в лес, что за их усадьбой, над яром, рядом со скифским городищем. Облюбовала в чаще огромный пень от спиленного дуба и на нем раскладывала свои бумаги, карточки и садилась сама. Здесь помех не было. Но вокруг цвела весна, пели соловьи, синели коврами пролiски. Писание всё же продвигалось здесь.

Должна была сдать в издательство книжку в конце года. Были какие-то особенно трудные главы. Переделывала, возвращалась к ним много раз. В конце концов, осенью, в октябре, возвращалась с тем же чемоданчиком в клеточку, в котором была почти готовая рукопись. Далее, надо было ее перепечатать на машике. Поиски машинистки и расходы по оплате ее - всё за свой счет. Далее, фотографии и рисунки. Опять расходы, т.к. оплачивала всем всё из своего кармана. А он был, в общем-то, очень тощ.

Преодолела и это, понесла в издательство свое творение, надеясь, что книжка будет солидная, красиво оформленная, а мои рисуночки и фотографии эффектны. Как раз в это время получила книжку "Paleoethnobotany", изданную в Англии автором J.Renfrew (1973, London). Захватила и ее с собою показать в издательстве, как выглядят подобные работы. Издана эта книжка на прекрасной бумаге, превосходные четкие рисунки, карты. Материал расположен не скученно. От книги исходил какой-то особый запах чистоты и простора.
Но взглянуть на эту книжку редакторша не пожелала. "Мало ли как издают за рубежом, мы так издавать не можем и не будем. Не надейтесь, что у вас что-то подобное получится". И пошло, и пошло. Открытое, явное недоброжелательство во всем. И бумага дана плохая, и никакой помощи в оформлении рисунков, и обложка мягкая, мнущаяся. А главное, дали редактора очень слабого, юношу, совсем не специалиста в этой области. Мне приходилось ему всё объяснять, учить, т.к. все его замечания были совсем не профессиональны. Он мне ничем не мог помочь - убеждалась в этом постоянно.

А время шло. Работа редакторская была отложена. Помню, что в 1974 году, после моей поездки в Польшу на съезд палеоэтноботаников, привезла какие-то новые данные, которые необходимо было включить в рукопись. Всего речь шла о нескольких строчках, очень существенных, которые надо было вставить, ведь всё равно рукопись лежала без движения. Что тут поднялось! Была подана жалоба письменная директору издательства, шум был невероятный, и на этой жалобе была поставлена резолюция: "таких работ в издательство больше не принимать".

Книжка вышла аж в 1976 году, плохо изданная, в мягкой обложке, со многими опечатками, ошибками. Каждый раз, когда обнаруживала их всё новые и новые, мое сердце сжималось, и это заставляло страдать невероятно. И всё же мне она очень помогла. Я ее разослала всем, кому это было как-то понятно и интересно, и, главное, на нее появились рецензии за рубежом. Рецензии очень положительные. Они были в разных журналах в Англии, в Праге, Варшаве, в Германии и еще где-то, не помню где. В дальнейшем они мне очень помогли и спасли мое положение. Так как книжка всё же была не полна и в ней было много ошибок, я решила сделать более совершенный вариант и представить его как диссертацию. Отдала книжку опытной редакторше, и она внесла много исправлений.

А время было такое: ВАК (Всесоюзная аттестационная комиссия) начал сильно свирепствовать, были утверждены новые строгие правила, и никто не решался подавать свои работы на защиту. Но у меня же том был уже готов, и его надо было доложить на ученом совете.

Это был уже 1976 год. Слушание моей работы было назначено на какой-то день на 9 часов утра. Кроме наших ботаников, пришли археологи и мои приятели из других учреждений. Все сидели в зале, ждали, но совет не начинался. Директор кого-то вызывал по очереди и ничего не объявлял, и после я узнала, что он решил все же не слушать, а работу, как негодную, сразу отклонить. Длилась такая торговля два часа. Все устали ждать. Ну а я, в каком была состоянии? Наконец кто-то вмешалась, кажется, опять Т.С.Гейдеман, и решили слушать.

После моего выступления (плохого, т.к. измучилась) посыпались вопросы - совершенно глупые, непрофессиональные, но я терпеливо отвечала, по сути разъясняла, что такое неолит, почему у меня нет данных о земледелии в палеолите и т.д. В общем, в конце концов, совет одобрил работу, но посоветовал доработать, внести поправки (их я не делала, т.к. это было не нужно, но на словах согласилась). Ведь нужна была бумажка о том, что совет рекомендует. И ее мне в конце концов выдали.

А что дальше, где же защищать работу?

Том был переплетен, кажется, дважды переделывала переплет, потому что послали в какую-то неудачную мастерскую. Тоже была возня, а время всё шло. Наконец, в приличном переплете этот "кирпич" я послала в ВИР. Вернее, отвезла сама. Но совсем не помню, кому отдала. "Кирпич" оказался у М.М.Якубцинера, но это уже было позже. Кстати, о "кирпичах" этих. Переплет пришлось переделывать, и груз четырех "кирпичей" вместе был для меня очень чувствительный. А я ведь существовала со своим врагом внутренним - гипертонией. А тут пришлось их куда-то нести, везти, ждать на улице и ловить такси. И опять поднимать, переносить эту тяжесть.

То же, но еще более тяжело и чувствительно, было с авторефератом. До его печатания я дошла позже, аж в 1978 году. Чтобы его напечатать, надо было пройти уйму каких-то учреждений, преодолеть много отвергнутых просьб моих. И, наконец, он был взят в печать в какой-то типографии, кажется, в "Партиздате". Когда же были готовы все 200 экземпляров, то опять получился груз для меня неподъемный. Выдали, и я очутилась за запертыми воротами типографии на улице довольно пустынной. До дома далеко и в гору поднять этот груз и нести я была совсем не в силах. Стояла и ждала случайную машину несколько часов. Вот так было всё время. Но и это еще не всё. Позже в само это "творение" понадобилось внести какую-то поправку - указать учреждение или что-то в этом роде. Ее впечатать - сложная, непреодолимая морока. Кто-то, имеющий доступ к печатным органам, здесь уже сжалился и помог. Кажется, спасла положение моя бывшая аспирантка, Таня Мурзина. Строчка была напечатана типографским способом, и затем я ее вклеивала во все 200 экземпляров - вот так соблюдались требования ВАКа, а он всё продолжал свирепствовать и издавать новые и новые правила и требования для докторских защит.

Что же было дальше? Ждала ответ из ВИРа. Он, наконец, пришел.

Ведь всю свою деятельность по палеоэтноботанике я начинала под влиянием вавиловских теорий, его постоянного интереса к археологическим данным, т.е. к фактическому материалу по истории культурных растений - результату деятельности человека. Здесь мне казалось, что после "мудрых" высказываний Чеботаря по поводу моей деятельности никаких сомнений уже не будет.

Но ВИР молчал. И наконец-то пришло письмо-отзыв, подписанное известным старым вировцем Суворовым. По его мнению, работа по своему профилю "никакого отношения к ВИРу не имеет". Замечательно, не правда ли! Позже дошли до меня сведения еще и другого характера: в ее приеме отказал бывший директор ВИРа Д.Д.Брежнев. Причина уже была похожа на сплетню - моя фамилия ассоциировалась у него с другою, с Д.В.Тер-Аванесяном, человеком, с которым они, по выражению одной дамы, как матерые волки боролись за власть, т.е. за пост директора в этом учреждении. Таким образом, "кирпич" возвратился ко мне обратно. И что мне делать дальше?

Опять подала, уже в Кишиневе, в наш новый академический ботсадовский совет по защитам докторских диссертаций, уже по новым правилам. И вот помню совет, где должен был состояться прием моей работы на очередь к защите. Здесь, казалось, уже всё должно пройти. Работу я "основательно переделала и дополнила", как советовал А.А.Чеботарь. Хотя его тезис долгое время был таким: "В ВАКе работа не пройдет, она слабая, хотя я ее не читал". А он ведь был членом ВАК. Разумеется, я ничего не переделывала и не переписывала, "кирпич" оставался нетронутым. Но я продолжала свои исследования. Ведь материалы с раскопок и из разных районов продолжали ко мне поступать. Их я отрабатывала, включала в статьи, в отчеты. В 1975 г. на Всемирном ботаническом конгрессе докладывала о них и имела успех. С 1976 года начала постоянно вести исследования в Крыму, участвовать в раскопках в Херсонесе и собирать новые материалы по Крыму. Я их надеялась представить в виде публикаций при защите.

Что же произошло на этом заседании? Первым стоял доклад М.Агаева, о его диссертации, которую где-то провалили и прислали в Молдавию на пересмотр. Собрался полный совет. Докладывал он прекрасно, и я поняла, что работа его очень содержательная, новая и интересная. Проблема популяций - нелегкая. Но Чеботарю было дано задание сверху - провалить. Вели себя он и его приспешники совершенно дико, грубо. Кричали на Агаева, пугали, но никакого настоящего, научного разбора работы не делали, т.к. не могли - не тот их уровень. Я не выдержала и выступила в защиту этой работы. За мной последовали еще двое из совета - Гейдеман и Лидия Петровна Николаева. За ними зашевелился еще кто-то из посторонних членов совета. И в итоге на голосовании большинством в один голос Агаев был спасен.

Когда же перешли к следующему - моему вопросу, директор пошептался с ученым секретарем, и тем было сказано, что представленную к защите работу З.В.Янушевич принять не можем, потому что она не по профилю нашего совета.

Опять, спустя какое-то время, возник Ленинград, но уже Ленинградский университет. Агаев взялся узнать у них на кафедре о возможности защитить там. Потянулись вновь дни и месяцы. Там возник некто Шмидт, зав.кафедрой ботаники, которого опять смутила археология. Всё опять пошло по новому кругу. А тем временем новый ВАК спохватился, что совет по защитам в Молдавии существует уже более двух лет и ни одной докторской в нем не защищено.. Закрыть совет! И на очередь никто не поставлен. Закрыть, закрыть! Тут вспомнил Чеботарь обо мне. "Давайте вашу работу, пропустим быстро, без задержек. Она же очень хорошая, давно апробирована, а какие замечательные рецензии вышли за рубежом на вашу работу! Она легко пройдет в ВАКе".

Опять началась суета по сбору разных бумажек и справок, поиски ведущего

Учреждения. Тут спас уже Ленинград, университет, кафедра ботаники. Миняев написал отзыв, и его, наконец, прислали. Что-то там возражал Шмидт, но как-то обошли его. Теперь оппоненты: надо троих. Взялась Т.С.Гейдеман, написала отзыв. Попросили В.М.Массона - согласился, и Нина Леонидовна Шарова вспомнила Н.А.Базилевскую, написала ей, та тоже согласилась. Казалось, уже всё окей. И вдруг выясняется, что Т.С.Гейдеман не имеет права быть оппонентом, т.к. была членом совета по защите докторских, и, по правилам ВАКа, не имела права давать отзывы и выступать оппонентом в своем совете. А она уже отзыв написала, работала над ним, читала диссертацию. Что же делать? Больше никого не осталось, кто бы мог дать законный отзыв. Опять отсрочка всего. И тут встречаю на углу возле своего дома Шаларя. Вспоминаю, что он же доктор, зав.кафедры ботаники в университете в Молдавии и, кажется, член ВАКа. Спрашиваю, оказывается, может, имеет право. Прошу. Соглашается, но надо дать ему работу и тот же отзыв, который написала Т.С.Гейдеман. Как будто спасено положение.

Еще была переписка с Базилевской, какое-то было перенесение сроков неоднократное. Она обиделась и сказала, что откажется, не приедет. Вот такая была свистопляска. А еще же была рассылка автореферата за месяц до защиты, тоже по каким-то драконовским правилам. И это было преодолено. Отзывы начали поступать удивительно быстро от людей, знавших меня по работе, и от совсем не знавших, но все были интересные и, в целом, положительные. А тут вылез опять мой внутренний враг - гипертония. Помогала мне всё это перерабатывать, писать, печатать только Майя Григоровская. Сидела у меня до поздней ночи и всё время что-то делала. Еще таблицы, фото... Их надо было исправлять, клеить, монтировать - всё это взяла на себя Майя.

Наконец назначен день защиты. Прибыли оппоненты. Встречала Базилевскую Нина Леонидовна Шарова и моя сестра Рита. Где-то они ее устраивали в гостинице, кормили. В.М.Массон был на попечении археологов, П.Шаларь же был местный. А мой враг подступал всё ближе. Был март - время всегдашних кризов и рецидивов гипертонии. В день защиты утром голова совсем пустая, и я вся дохлая до предела. Но едем заранее в зал заседаний на Академической улице. А там уже добрые помощники без меня развешивают карты и таблицы - Павел Семенченко и Аркадий Ткаченко. Хорошо, что всё это было пронумеровано. Но я... дохлая. Рита что-то заставила меня съесть, выпить, сделала мне прическу, накрасила губы. Стою у окна и жду. Что будет, то и будет. Все прибыли - оппоненты, и совет тоже в сборе. Есть кворум. Дают мне слово после всех формальностей, и вдруг на дворе, вижу, повалил снег, да такой густой, прямо стеною. И, о чудо! мне стало легче, как будто какая-то тяжелая гора с меня свалилась. Болезнь отпустила, и голова моя просветлела, я начала говорить. Но всё смотрела на Нину Шарову, а она мне кивала слегка в знак того, что всё так. Я говорила хорошо, как надо. И так все 40 минут доклада она меня "вела".

Зоя после защиты диссертации 11 марта 1979 г.

Публики в зале набилось много, были не только члены совета, но и сотрудники и просто слушатели - сотрудники других институтов Академии и совсем незнакомые, посторонние. Где-то во втором или третьем ряду сидели Рита и Нина, мои главные болельщики. Оппоненты очень порадовали своими выступлениями, а Массон даже вызвал смех: "вот сколько у автора показано материалов по истории пшеницы и ячменя! Какие богатые материалы по раскопкам! В Таиланде в пещере нашли семена огурца и уже трубят на весь мир об этом. Но ведь на огурце цивилизацию не построишь. Здесь же богатейшие коллекции ископаемых пшеницы и ячменя". Слова эти многие запомнили и при встрече мне их повторяли, даже совсем незнакомые люди. Улыбались и говорили - "цивилизацию на огурце не построишь".

Болезнь тяжкая, депрессия навалилась на меня. Была одна. Жила в квартире Нины Леонидовны Шаровой. Наконец Майя (Григоровская) увезла меня в Крым, в Херсонес. Там я поселилась в "домике маячника", на втором этаже. Ждала своих - Риту, Женю, Жору. Они же повели меня к врачу, который лечил гипертонию физкультурой, зарядкой. Много лежала, работать не могла, но по утрам у моря зарядку делала. Приходила медсестра делать массаж. Мои уехали в мае. А я прожила там до июня и позже переселилась в Свиридовку, в свою хатку. Там тоже бывало очень плохо. Долго выпутывалась. Отпуск взяла за свой счет.

Утверждение прошло быстро, осенью, и чуть ли не на второй день директор сказал: "у вас больничных больше, чем у всех сотрудников вместе взятых, мы решили перевести вас в консультанты". Я согласилась, не зная, не думая о своих правах. И еще 10 лет провела на работе, но уже свободной, не ходила туда к определенным часам, многое делала дома за столом. Гораздо больше, чем когда надо было ехать к 9-ти, не опаздывать. Каждый год по два-три раза ко мне приезжала Нана Русишвили из Грузии, привозила свои кавказские материалы, и мы их обрабатывали у меня дома за столом. И Цветана Попова из Болгарии тоже приезжала со своими болгарскими находками по несколько раз в течение года. Всё мы обрабатывали у меня дома за столом, делали рисунки, сопоставляли с литературными данными, обобщали и писали статьи. Особенно трудно было мне разбирать писания этих девочек, т.к. они недостаточно хорошо знали русский язык, и мне приходилось постоянно расшифровывать их писания. Но я всё это, в конце концов, доводила до ума.

Воспоминания М.В.Григоровской о Зое Васильевне Янушевич

2008-01-03T01:16:00.001-08:00

Майя Григоровская с Зоей.
С Зоей Васильевной я была знакома почти 40 лет. Сейчас, по прошествии этого времени, я четко понимаю: именно Бог послал мне на пути этого чудного человека, потому что встреча с ней решила всю мою дальнейшую жизнь. Это истинная правда, и я не раз говорила Зое Васильевне об этом.

Мы встретились с ней весной 1966 г. Тогда я училась заочно в Кишиневском сельскохозяйственном институте и пришла в Ботанический сад Академии наук Молдавской ССР устроиться на работу. Директор направил меня в отдел культурной флоры, которым заведовала Зоя Васильевна. Она подробно расспросила меня о моей предыдущей работе, учебе, семейном положении, а затем сказала, что ей нужен лаборант. Рассказала, какие будут обязанности, и спросила, согласна ли я выполнять такую работу. Зоя Васильевна мне очень понравилась, и я тут же написала заявление о приеме на работу. Тогда я еще не знала, что буду работать непосредственно с ней. Как я благодарна Богу за это! Сказать, что я научилась многому, недостаточно. У нее я научилась всему! В ней поражало все: интеллигентность, обаяние, предельное спокойствие, сдержанность, доброжелательность, готовность всегда помочь. Общаться с ней было одно удовольствие. Я с первых дней привязалась к ней, как к родному человеку, и эта привязанность осталась на всю жизнь.

В отделе под руководством Зои Васильевны работало 4 научных сотрудника, 4 лаборанта и 10 рабочих. Экспозиция отдела занимала 3 гектара. В ней были представлены культурные растения и их дикие сородичи по семействам. Так, в коллекции томата насчитывалось более 400 образцов, фасоли — 160, бобов — 148, много других культур. Обширной была и коллекция ягодных: винограда было 240 сортов, смородины — 125, земляники — 100 и еще разные. Коллекции постоянно пополнялись, поэтому объем работы был очень большой. Зоя Васильевна поручила мне продолжить работу по получению новых гибридов и сортов томата с повышенным содержанием бета-каротина в плодах. Мы скрещивали сорта томата с различной окраской плода между собой, а также с дикими видами. Затем в нескольких поколениях изучали полученные гибриды и отбирали формы, соответствующие поставленным целям.

Томат сорта Аурит ("Хурма")
Когда я приступила к работе, Зоей Васильевной уже вывела новый, оранжевоплодный, столовый сорт томатов, который находился на государственном сортоиспытании. Его испытывали на 26-ти Госсортоучастках СССР. И мы как оригинаторы должны были в течение 3-х лет снабжать эти сортоучастки семенами для испытания сорта в этих регионах. Плоды этого сорта были крупными, массой 125-300 г, оранжево-розовой окраски, мясистыми, очень лёжкими. В них было мало семян, поэтому, чтобы собрать семена для 26 сортоучастков, нам приходилось перерабатывать 2,5-3,0 тонны плодов. Была проделана огромная работа, но по результатам госсортоиспытания сорт был районирован только в Молдавии. В других регионах не оценили его вкусовых качеств, зато он полюбился огородникам-любителям и вскоре стал выращиваться во всех республиках СССР. Назвали сорт «Аурит», что в переводе с молдавского означает «Позолоченный». Его и сегодня высоко ценят огородники-любители и широко выращивают в Молдове, Украине, Крыму и других республиках. Правда, любители его «переокрестили», и в настоящее время он районирован в России под названием «Хурма». Сейчас на рынке плоды сортов с оранжевой окраской ценятся в 2 раза дороже! Понадобилось 30 лет, чтобы работу Зои Васильевны оценили по достоинству и всенародно.

Но работа того стоила. Она была очень увлекательной, и мы с Зоей Васильевной пропадали там день и ночь. Вскоре, под руководством Зое Васильевны, я защитила дипломную работу по этой тематике и стала работать как соискатель над кандидатской диссертацией. За 10 лет было получено, изучено, отобрано и испытано множество межвидовых и межсортовых гибридов с повышенным содержанием бета-каротина в плодах. В результате длительной, кропотливой работы нам все же удалось получить линии, сочетающие скороспелость, низкорослый куст и высокое содержание бета-каротина в плодах. Это были очень перспективные и ценные в хозяйственном отношении формы. Они превышали районированные сорта по содержанию бета-каротина в 5 с лишним раз. Сегодня бета-каротин считается одним из мощнейших антиоксидантов.

Это было большой нашей победой, но новое всегда воспринимается в штыки. Было потрачено много мытарских лет на станционное, конкурсное, производственное испытание. Были получены серебряные и бронзовые награды на выставках разного уровня, но нашим гибридам так и не присвоили статус сорта. Как нам было сказано потом — из-за того, что Зоя Васильевна не хотела делить авторство с бюрократами, не имеющими к этому огромному труду никакого отношения. И правильно, потому что сама Зоя Васильевна была удивительно скромным человеком. Она никогда не разрешала включать ее в соавторство даже статей, касающихся нашей общей тематике. Она искренне не понимала, как авторами одной статьи могут быть 16 человек и как может директор учреждения возглавлять этот список.

С внедрением в производство этих сортов были и курьезы. Каждый год инспектура Госкосмиссии по сортоиспытанию проводила совещания, на которых решался вопрос о внедрении сорта в производство или о его снятии. И вот, на одном таком совещании председатель Госкомиссии, известный своим пристрасием к спиртному, говорит о нашем новом гибриде под названием «Каротиновый»: «Что это за помидор, если он сладкий?» Тут из зала кто-то из наших болельщиков сердито выкрикнул: «Конечно, чтоб опохмелиться нужен кислый помидор, а еще лучше соленый огурец». Сорт отклонили, однако им заинтересовался секретарь ЦК Молдавии, и по его просьбе мы провели дегустацию в столовой ЦК. Вспоминать об этом унижении даже сейчас неприятно. Зоя Васильевна (одетая по просьбе заведующей столовой в белый халат), ученый с мировым именем, рассказывает о высоких вкусовых качествах наших новых сортов бесстыдно жующим в это время работникам ЦК, которые, с полными ртами, просто сидели и кивали. Я была готова забросать их нашими же плодами, которые заведующая столовой разложила по корзинам, чтобы члены ЦК забрали их по домам. Конечно же, ничего после этой дегустации не изменилось, хотя потом к нам регулярно присылали водителя за плодами.

Чем больше я углублялась в работу с томатами, тем больше Зоя Васильевна углублялась в палеоэтноботанику, которой посвящала все свое свободное от основной работы время. Ее исследования в этой области официально в Ботаническом саду не признавались, и начальство не желало включать их в план работы учреждения. Тематика была признана официально лишь после того, как Зоя Васильевна защитила докторскую диссертацию. К этому времени она была признана высококлассным специалистом в области палеоэтноботаники за рубежом и стала членом европейского совета по палеоэтноботанике. Иностранные ученые обращались с вопросами, касающиеся этой тематики, в Академию наук СССР, а оттуда их переадресовывали в АН МССР, к Зое Васильевне, так как она оказалась единственным специалистом в СССР в этой области. К ней также обращались за помощью в определении видового состава ископаемых остатков культурных растений археологи из всех республик СССР. Лишь после того, как она самостоятельно добилась такого признания, тему включили в план работы. В Ботсаду была очередная реорганизация, и Зою Васильевну перевели в отдел палеоботаники.

Зоя Васильевна была настоящим ученым, постоянно в поисках. Ее эрудиция поражала — на любой вопрос ответ всегда был исчерпывающим. Круг ее научных интересов был очень широк, но красной нитью проходила история культурных растений. Все ее исследования были на стыке наук и касались ботаники, генетики, селекции, истории, интродукции, географии культурных растений, археологии и др. Поэтому они встречали жесточайшее сопротивление консервативных ученых. Работы по селекции томата на повышенное содержание каротина в плодах, а также палеоэтноботанические исследования в Союзе проводились впервые. Результаты исследований по селекции томата были обобщены в монографию «Новые формы томатов», которая была издана в 1972 г. Эту работу высоко оценил П.М.Жуковский – корифей ботанической науки. Он написал ей: "Благодарю Вас за ценный подарок, — Вашу отличную книгу. Вы стали настоящим маэстро в ботанике и селекции".

Было опубликовано множество статей, буклетов и прочего, за которым стоял труд печатания на машинке, редактирования и многократного перепечатывания или исправления ошибок. Ведь мы сами были и машинистками и редакторами и корректорами. Эта техническая работа отнимала массу времени и сил. Но все преодолевалось во имя науки. Науку она творила, как спокойную, величественную музыку. Было приятно наблюдать, как она писала, увлекаясь каждым фактом, как особой реликвией.

Несмотря на такой высокий статус в науке, Зоя Васильевна была очень простой и доступной в общении. Разговаривала на равных, уважительно выслушивая собеседника. Ее очень любили и рабочие и технический персонал, и все ее распоряжения выполнялись не потому, что ее боялись, а потому, что стеснялись не выполнить. Сотрудники, можно сказать, ее обожали. В отделе всегда царила дружелюбная атмосфера. Мы часто бывали у нее дома. Зоя Васильевна очень не любила формальных отчетов, и когда подходил срок их сдачи, она нервничала и хотела как можно быстрее от них избавиться. Однажды она долго болела, а подходил срок сдачи пятилетнего отчета. Мы все, сотрудники, пришли к ней домой со своими писанинами и под руководством Зои Васильевны стали вместе обобщать отчет по отделу. Было нас человек шесть. Кто печатал на машинке с русским шрифтом, кто на машинке с латинским, кто клеил… В это время к Зое Васильевне пришел врач- невропатолог. Он был вызван участковым врачом, потому что участковая уже не имела больше права продлевать больничный лист. Врач косо на нас посмотрел, закрыл дверь, поговорил с Зоей Васильевной и очень быстро ушел. Пришел в поликлинику и написал в карточке: «Больная здорова, одетая. Сидит в халате. В квартире много людей, работает какая-то подпольная типография». Больничный не продлили, а участковую чуть не уволили.

Когда писали следующий пятилетний отчет, был другой казус. Все сотрудники сдали материалы и ушли, а Зоя Васильевна как заведующая должна была все обобщить. Увидев ее состояние, я вызвалась помочь, и мы остались после работы всё доделать. Зоя Васильевна, нахмурившись, писала, показывая всем своим видом, что ей эта работа не по нраву. Я печатала и время от времени вставляла какую-нибудь смешную фразу, чтобы отвлечься от этой рутинной работы. Мы так увлеклись, что когда посмотрели на время — уже 23.00. Быстрее домой! К двери…, а сторож закрыл ее снаружи на ключ. Что делать? Открыли при помощи топора, предупредили сторожа и ушли.

Столько было вместе проработано, сделано, пережито! Мы постоянно общались и во время совместной работы и после. Было много всего, но я всегда чувствовала рядом надежного друга, которому можно все честно рассказать и даже поплакаться. Именно друга. Как это чудесно! Чтобы все описать не хватило бы и отдельной книги. Где сегодня встретишь столько честности, искренности, деликатности, такта, глубокого участия, преданности? Еще и еще раз благодарю Бога, что подарил мне эту милость — встретить Зою Васильевну на этой Земле.

ПРИЛОЖЕНИЯ. Из далекого прошлого. Как маму судил ревтрибунал.

2008-01-03T01:16:00.000-08:00

Мама Зои, Наталия Васильевна Соколовская, на фоне школы в Новой Гребле. 1913 г.

Мама была учительницей в селе Новая Гребля в годы революции. Начала она там работать еще до нее, в году 1913-м или 14-м. Когда она поступила в это село на работу, эта четырехклассная церковно-приходская школа раньше находилась в старом запущенном доме. Дети тоже были в запущенном состоянии.

Но мама попросила помощи, и земство построило новое красивое здание для школы. В нем была и квартира для учителя-заведующего. Эта школа стоит и сейчас, она типовая по архитектуре, красивая.

О том, как мама пожаловалась местному помещику. (* на самом деле он был не помещиком, а просто землевладельцем) Сергею Филипповичу Терешкевичу на плохую успеваемость детей из-за того, что дети приходят на уроки голодными, я уже писала. Этот помещик присылал бесплатные завтраки в школу вплоть до самого 1917-го года.

В 1918-ом году в школе многое изменилось. Перестала исполнять свои обязанности истопница и уборщица. Она "загуляла" с солдатами. Сказала, пусть барыня, т.е. учительница, сама топит и убирает. Мамины призывы к ней не действовали, и пришлось ее уволить. Тут-то и началось. Она подала жалобу в ревтрибунал на барыню-эксплуататоршу, и был устроен суд над ней. Мама рассказывала, что вошла она в зал, где собрались судьи и зрители. На нее обратились сотни ненавидящих глаз. Зал был набит до отказа солдатами, защитниками этой женщины. Во всех глазах горела злоба и ненависть, жажда растерзать. А мама жила там одна. Отец мой, офицер, был еще на фронте 1-ой мировой войны. Это знали. Мне был год с чем-то, и приезжал какая-то из маминых сестер из соседнего села Свиридовки нянчить ребенка, помогать ей.

После предъявленных обвинений маме все же дали слово. И она, не растерявшись, начала рассказывать им, что такое новая власть. Рассказывала то, о чем мечтала тогда наивная интеллигенция, - об учении Маркса-Энгельса (о Ленине в те времена еще не очень много знали). Главный мотив ее выступления был - что власть теперь принадлежит народу, и надо всем прежде всего трудиться на тех местах, на которые они призваны. Она учит бедных крестьянских детей, помогает им стать образованными, выйти в люди, и Ульяна (так, кажется, звали ту женщину) должна ей помогать, создавать нормальные условия для учебы этих детей. А что же будет, если она, учительница, займется посторонним делом и забросит обучение детей?

Постепенно настроение в зале менялось. Начали раздаваться возгласы - пусть говорит! дать ей еще слово! Злоба в глазах стала стихать, затухать. Мама говорила два часа, а потом ей задавали вопросы. Отвечала на все в просветительском духе. Мама поняла, что эта толпа совершенно дикая, необразованная, и терпеливо отвечала на все их вопросы, разъясняла то, чего они не понимали...

Чем всё кончилось? Ее оправдали, но дома с нею сделалась истерика, не могла спать, и вскоре пришлось уехать из этого села. Возвратилась в свою родную Свиридовку, тоже в школу, но здесь была школа большая, и были старые, очень уважаемые в селе учителя (семья Головко с женою и другие).

Василий Ипполитович Янушевич, офицер царской армии, отец Зои, ее мама Наталия Васильевна с маленькой Зоей на руках. Свиридовка, 1917 г.

Усадьба Терешкевича

2008-01-03T01:15:00.000-08:00

Усадьба Терешкевича. Фото 80-х годов.

Впервые я попала в его дом зимою на какой-то вечер, мне было лет семь, не более (1923 год?). В зале выступали дети, что-то изображали в костюмах стрекоз и бабочек с крылышками и пели. Это было вечером, и после концерта мы возвращались по заснеженной дорожке через двор Каленика, так же, как ходили обычно летом. Видимо, в этом доме был тогда детский дом для беспризорных детей. Но дети были чистые, хорошо одетые. После концерта всех кормили ужином. Запомнила, что это был настоящий вкусный ужин (котлета, пюре и соленый огурец). Мне показалось всё, что там давали, очень вкусным, и вся обстановка в доме уютной.

После, уже в годы, когда я часто гостила в Свиридовке, я постоянно ходила на реку мимо этого дома, через его усадьбу. Там уже был другой состав детей, это были "дефективные дети", несчастные создания. Больно было на них смотреть. В последние годы дом куда-то перевели или расформировали. Он оказался совсем пустым. Но его еще охраняли. Были сторожа (один из них - Василь Коваленко), охранявшие его по очереди. И всё же его умудрялись ломать и постепенно растаскивать. Сейчас он уже без окон и дверей - одни стены, только остов, утопающий в зарослях бурьяна. Местные учителя и просто посторонние, приезжавшие в село люди, пытались как-то спасти дом от разрушения.
Ведь дом красив: два этажа с двумя балконами, отделанными резьбой по дереву. Много комнат, просторно. Над окнами такие же деревянные резные наличники. Стоит на небольшом возвышении, окружен плодовым садом, сейчас уже, увы, полностью запущенным, со многими усохшими яблонями, грушами. За годы пользования домом детское учреждение никаких посадок в саду не производило. Аллеи не расчищали, сухие деревья не убирали. От дома, если спуститься с горки, вела аллея к реке. Она была обсажена бальзамическими тополями в начале пути, а далее - белой акацией. Сейчас эти деревья погибли. Осталось 2-3 тополя, а от акаций лишь едва заметные пни в редких местах. Уцелело несколько старых, очень мощных дубов возле самого дома. Но и они уже сильно суховершинят.

Рядом с домом и немного поодаль можно еще видеть остатки полувысохшего и заболоченного пруда. Видимо, здесь была целая система прудов. Они располагались в несколько ярусов, и вода из самого высоко расположенного перетекала в более нижний и затем уже в виде ручейка направлялась к реке. Говорят, что назначение этих прудов было очень интересным. В них разводили особую породу лягушек, которых подавали к столу хозяина. Сейчас лягушек можно еще наблюдать там, у старого пруда. Та ли это порода, пережившая все эти годы, не знаю.

Кто же был хозяин имения? А оно ведь и имело название - "Отрада". По существу, это была дача - большая, просторная и благоустроенная. Большой просторный дом, окруженный плодовым садом, прудами, были аллеи, обсаженные сиренью, жасмином, розами. Я выяснила, что владелец этой дачи пахотной земли в селе не имел. У него был лишь участок земли возле дома около 1-2 га, где были еще и хозяйственные постройки - амбар, конюшни и еще что-то. Всё это принадлежало Николаю Филипповичу Терешкевичу, председателю земской управы. Местные старожилы рассказывали мне, что Николай Филиппович не был скупым. Он часто помогал деньгами и не требовал отдачи долга. Его сестра, Ольга Филипповна, шефствовала над школой, учила детей, заставляла их мыться и содержать в чистоте себя и свою одежду. Устраивала праздники для детей.

Во время революции местные активисты отобрали имение и выгнали хозяина. Всё, что было в доме - мебель, убранство - было разграблено, а Николай Филиппович ушел сам, не вступил ни с кем в споры, и лишь на прощанье сказал: "забирайте всё, но мой ум останется со мной". Мебель из усадьбы Терешкевича можно видеть еще и сейчас в разных сараях селян. Портьеры пошли на шитье юбок, платьев и т.д. В библиотеке было много французских книг, книг просветителей, философов, и ими мостили весною двор от грязи, сдавали в лавку для оберточной бумаги...

Флигель дома Терешкевича. Фото 1970-х годов.

О Терешкевиче и о его усадьбе Зоя писала также здесь.

Природа Свиридовки

2008-01-03T01:14:00.000-08:00

В Лохвицкой газете "Зоря" опубликован очень интересный очерк М.Т.Петренко "До витокiв" ("К истокам") об истории села Свиридовки. Мне бы хотелось рассказать немного о природе места, где расположено это село. Помню ее с детства. Она была пышной, особенно весною. Село расположено на выскокой горе, вокруг же него, особенно с востока, сплошь яры, заросшие лесом и травами. Внизу, под горою, раскинулась широкая долина, по которой вьется река Сула со многими своими рукавами, заводями, уходящими в синюю даль. Рано весною берега реки бывают окружены золотистой рамкой цветущих гигантских лютиков - Caltha palustris семейства лютиковых (Ranunculaceae).
Пролiски
В ярах же, когда деревья еще почти голые, особенно на северных склонах, появляются сплошные голубые ковры пролiсков - Scilla siberica (сем. Liliaceae). Они несут впечатление неповторимой свежести, новизны и как бы отражают синеву неба. Размножается это растение луковицами, сидящими глубоко в земле, и до них бывает трудно докопаться. Несколько позже там же начинают цвести фиалки (Viola sp.). Их здесь несколько видов. Куртинки их рассыпаны среди уже зазеленевшей травы, а цветки разной окраски - от почти белых до темно-фиолетовых, в большинстве с особым тонким ароматом. В этом же сообществе начинает цвести и медуница (Pulmonaria offinalis, сем. Boraginaceae - бурачниковых). Характерной особенностью растения является изменение окраски одних и тех же цветков по мере цветения от светло-красной до синей и лиловой. Над ними постоянно вьются пчелы, т.е. это медонос, всё растение обладает лекарственными свойствами, о чем говорит и само его название на латыни. Летом в тех же ярах, теперь уже редко, встречается колокольчик персиколистный - Campanula persicifolia. Этот вид колокольчика отличается крупными цветками синей окраски, он очень декторативен, всегда привлекал собирателей букетов и, может быть, поэтому почти полностью исчез.

Но вернемся еще к реке. Берега ее густо заросли лепёхой. Это аир болотный - Acorus calamus, семейства ароидных. Размножается он корневищами. Вода, там где растет аир, всегда бывает чистая, прозрачная, пригодная даже для питья и, тем более, для купания. Вспомните, какая чистая и ароматная вода Сулы, когда вы плаваете на глубоких ее местах! Свойства аира очищать воду известны людям с глубокой древности. Возможно, что кочевники, неоднократно двигавшиеся по нашей земле, занесли его с востока, ведь лошадям нужна была тоже чистая вода. А родиной аира полагают именно восточные страны. Настои и отвары из корневищ аира издавна используются в народной медицине для лечения многих заболеваний. Зелеными листьями аира в праздничные дни всегда устилали полы и долiвки. В моем детстве перед Троицей специально ходили на урочище Коринське за аиром. Возможно, что и название его происходит от особого обилия там корневищ этого растения.

По берегам Сулы также можно встретить много мяты - Mentha aquatica. Мята имеет многолетние тонкие корневища, а в листьях ее содержится эфирное масло ментол, широко используемое в медицине и в промышленности. Но для этих целей существуют специальные сорта другого вида, мяты перечной - Mentha piperitha. В сообществе с мятой и аиром растут голубые незабудки - Myosotis palustris, а на воде плавают широкие листья кувшинки белой. Кое-где можно еще видеть и сказочно прекрасные ее цветки.
Кувшинка на Суле.
Кувшинка белая - Nymphea alba, занесена в красную книгу СССР, то есть находилась под охраной. Рвать и уничтожать ее запрещалось. Размножается кувшинка корневищами, которые стелятся по дну водоемов, цветки растут на длинных цветоножках, а листья на таких же длинных и тонких черешках. Раскрываются цветки рано утром. Ночью же и в жаркое время дня они бывают закрыты. Семена образуются в многогнездной завязи, которая раскрывается под водою. Латинское название растения взято из древнегреческой мифологии. Цветок его отождествляется с водяной нимфой. Запомните, что сорванные цветки в воде не стоят. Они, лишенные связи с корневищем, быстро увядают. К сожалению, часто молодежь, купаясь, срывает кувшинки в букеты, и тут же увядшие можно их видеть брошенными на берегу... Такое бездумное отношение к растению привело к почти полному его исчезновению.

Там же, но ближе к берегам, на менее глубоких местах, произрастает другой вид того же семейства нимфейных - кувшинка желтая - Nuphar lutea. Листья ее такого же типа, как и у кувшинки белой. Медицинские свойства имеют оба вида этих растений.
В июне на влажных лугах возле Сулы появляются стрелки, увенчанные колосками розовых и лиловатых цветков. Это начинает цвести ятрышник пятнистый - Orchis maculata из сем. орхидных (Orchidaceae). Растения многолетние. Особенность их в том, что на корнях образуются клубни. Обычно их два: один более крупный, другой мельче. На Востоке издавна клубни ятрышника - а их там несколько видов - использовали для приготовления тонизирующих, бодрящих напитков. В прошлом веке напитки эти под названием "Салеп" продавались даже на улицах Лондона в специальных магазинах. Они были очень популярны, в особенности среди малоимущего населения. Клубни содержат крахмалоподобное вещество, витамины, микроэлементы. Для приготовления салепа их привозили из стран Ближнего Востока. Позже салеп был вытеснен кофе.

В двадцатые годы на приречных лугах, я помню, росли дикие гладиолусы (шпажник) - Gladiolus communis сем. Iridaceae. Сейчас они полностью исчезли. Три года тому назад мне удалось найти несколько растений на лугу в глухом отдаленном месте, по дороге в урочище "Павлышино".

Растительность иного типа на юго-западе от села. Если пойти в сторону леса Лаптура и правее от него, к так называемым "Красным Могилам", т.е. цепи крупных курганов скифского времени, то перед глазами откроется картина совсем иная. Земля распахана и засеяна насколько видит глаз, до самого горизонта. Здесь сухо, поют сверчки, пахнет степью. А на верхушках курганов, нетронутых плугом, на ветру колышатся пучки ковыля. Это остатки бывшей здесь степной растительности. Ковыль - Stipa capillata - типичный ее представитель. Неподалеку от курганов протянулись искусственные лесопосадки - лесные полосы, состоящие из дуба, ясеня, акации и других пород, а между ними нашел себе приют зверобой - Hypericum perforatum, сем. Hypericaceae. Растение многолетнее, легко размножается длинными корневыми побегами, образующимися у основания стебля. Цветки ярко-желтой окраски, а когда заканчивается цветение, то становятся бурыми. Листья покрыты многочисленными желёзками, просвечивающимися на свету, отчего они кажутся продырявленными. Зверобой издавна используется в народной медицине как лекарственное растение многообразного действия. Оно обусловлено наличием в цветках эфирных масел, витаминов, аскорбиновой кислоты, каротиноидов и различных бактерицидных веществ. Здесь растения, чувствуется, особенно насыщены ими. Собирать их следует во время цветения, осторожно срезая только верхнюю часть растения на 15 - 20см, разумеется, ножом.

В этих же местах встречалось и другое очень ценное лекарственное растение - цмин песчаный, или бессмертник, - Helichrysum arenarium. Лет десять тому назад мы бродили неподалеку от Степукского леса в поисках грибов. И действительно, нашли среди молодых осин красноголовцы. А в нескольких шагах чуть повыше перед нами открылась поляна, вся густо заросшая цмином. Он был в полном цвету, над поляной кружились пчелы, в воздухе стоял густой, чуть горьковатый аромат. Цмин песчаный - растение многолетнее семейства астровых (сложноцветных). Всё растение войлочно-шерстистое, беловатое. Цветки собраны в корзинки желтого или оранжевого цвета, легко высыхают, сохраняя окраску, за что и названы бессмертником. На зиму надземная часть отмирает.

Возобновляются растения весною от корневых отпрысков. Растение содержит различные биологически активные вещества, используемые, главным образом, при заболеваниях почек и печени. Лечебным сырьем служат цветущие корзинки, то есть верхние части стеблей с соцветиями. Но обычно сборщики лекарственного сырья действуют без ножа и выдирают всё растение целиком, с корнями. В результате цмин исчезает. А та роскошная поляна вблизи степуцкого леса, так поразившая нас своею красотой, в следующем году оказалась глубоко перепаханной. На ней ничего не было посеяно, но и цмин на ней больше не рос.

Технический 20-й век задевает губительным крылом своим Природу и такого тихого, удаленного от какой-либо промышленности уголка. Где-то выше по течению в реку спускают промышленные отходы. Отголоски Чернобыля доползают и сюда. Загрязнение разносится колесами машин и другими путями. Идут разговоры о каких-то таинственных контейнерах, привезенных и зарытых в чаще Лаптура...
Ставший "ничейным" луг на берегу Сулы, так называемое урочище "Криниччина", используется для выпаса сельского стада более тридцати лет подряд без перерыва. В итоге берег реки разрушен, а луг превратился в болото. Раки, которые водились в изобилии в реке еще 15-20 лет тому назад, сейчас полностью исчезли. Исчезли и многие виды грибов в окрестных лесах. Школа могла бы взять под свою опеку растительные богатства, далеко не все еще здесь перечисленные, но еще сохранившиеся, нуждающиеся в охране.

Свиридовка. Весна. Сула.

Кое-что из истории Свиридовки

2008-01-03T01:13:00.000-08:00

Из скифских курганов.

На этой территории в 6 – 5 веках до н.э. жили скифы-пахари. Большое городище в Свиридовке – скифское. Оно значится в списке археологических памятников Украины (кажется, 1973 года издания). Большие курганы на «Ведмидцi», которые местные люди называют «красные», а иногда «шведские» могилы, - это скифские курганы-захоронения. Скифскую керамику из нижних слоев вала я сбирала и возила специалистам-археологам, они подтвердили ее происхождение. Керамике же, которая выпахивается ежегодно из верхних слоев того же городища, по их определениям, принадлежит славянам. Занятие скифов на этой территории земледелием подтверждается многочисленными находками обугленных остатков зерна хлебных злаков и семян бобовых растений, найденных археологами во многих поселениях в Полтавской области. Об их видовом составе мне пришлось писать в публикации совместно с проф. Харьковского университета Б.А.Шрамко. В гончарной печи, найденной при постройке дома Заики, коме посуды, была и облицовочная плитка с очень интересным орнаментом фантастические животные и стилизованные растения. Для кого и чего она готовилась? Почему печь была внезапно оставлена?

Зоя Янушевич, 9 сентября 1991 г.

Еще о Свиридовке

2008-01-03T01:12:00.000-08:00

Следы старых помещичьих усадеб еще кое-где сохранились. Но так как у меня нет своего транспорта, то видела их очень мало, да и главное, что их уже нет, исчезли от времени, войн и разрушений. Башкирцева (художница) упоминает в своих мемуарах об усадьбе возле Диканьки, но я не бывала в тех местах. Не сохранились старые дома из-за того, что строились не капитально, большинство из дерева, и, конечно же, сгорали. Та же участь постигла и церкви, большинство их строилось из дерева, и помимо нарочитого уничтожения (борьба с религией), они горели.

Есть постройки, которые я помню с семилетнего возраста. Это дача Андреяшева. Врач, еще до революции купил участок возле села Свиридовка. Это была гора, возвышавшаяся над лугами, которые простиралась вплоть до реки Сула. С этой горки, если вползти на самый ее верх, открывался обширный вид на извивы и заводи реки, окружавшие их луга и небольшие рощи из ивы, ольхи и других пород деревьев.

Андреяшевская горка с ее восточной стороны вся была террасирована и засажена плодовыми деревьями - яблонями, грушами, сливами, алычой, кизилом. Красивый деревянный домик с балконом и террасами прилепился к восточной стороне горы и глядел окнами на луга и синие дали, что простирались за Сулою вплоть до горизонта. Внизу вся эта усадьба была ограждена невысоким белым, очевидно, покрашенным забором с воротами. Через эти ворота был въезд в усадьбу по дороге, поднимавшейся вверх до самого дома постепенно, так же как и окружавшие горку террасы.

У Андреяшева был свой выезд и свой кучер - лошади и экипаж располагались тут же, за домом. Это было удобно, т.к. доктора часто приглашали к больным и вызывали иной раз и ночью в окрестности села. Он пользовался уважением и доверием людей, и многим больным помогал. Где он учился - я не знаю, но, возможно, что за границей. Мне его очень хвалила пожилая преподавательница немецкого языка и вспоминала, что он ее спас от какой-то тяжелой болезни в детстве. А я запомнила серебристые елочки - две или несколько, что росли возле самого балкона дома. За садом и усадьбой ухаживал нанятый садовник. И мне рассказывал местный старичок, что для того, чтобы хлопцы не ломали деревья, доктор велел каждый вечер выставлять за ворота несколько ведер с плодами яблок, груш, слив. И всё шло мирно, ко всеобщему удовлетворению.

А что же сталось с этой прелестной дачей? В 30-е годы, когда началась коллективизация, усадьбу, дом и сад у доктора отобрали. Дом свезли на колхозный двор и в первую же ночь его подожгли. Он сгорел полностью (это по рассказам местных старожилов). Сам Андреяшев переехал в Лохвицу (райцентр), кажется, там у него был свой городского типа дом. Но и там его у него отобрали. Судьбу же сада я наблюдала сама на протяжении всех последующих лет, когда приезжала к родственникам в Свиридовку. В сад постоянно загоняли пастись скот и обламывали ветки плодовых деревьев. Сухие ветки обламывали на дрова. С живых еще удавалось собирать урожай, но со временем его становилось всё меньше. Обильно начали плодоносить подвои - шиповник. Разрослись кусты кизила, и они плодоносили. Также очень разрослись кусты жасмина. Его оказалось много, причем, нескольких сортов. Особенно хорош мелкоцветный сорт, у него очень ароматные цветы. Жива осталась и ежегодно цвела спирея розовая. Но всё это невероятно запущено, обломано. Также жива оказалась и сирень, каждый год отрастала возле бывшего дома и цвела обильно. Кое-что я начала вновь высаживать, отсадила мелкоцветный жасмин к своему дому, дейцию, сирень, шиповник, кизил. Жасмин и кизил прижились и сейчас разрослись. А там, на Андреяшевской горке всё меньше и меньше остается плодовых деревьев и все они во всё более запущенном виде. Скот продолжают загонять на эту горку - бывшую усадьбу доктора Андреяшева.

* * *

Бывшая свиридовская церковь
Вы (Михаил Трофимович Петренко) написали, что в селе Свиридовка в течение 40 лет был священник Базилевский*. Я же помню другого: отец Иван Чижевский. Был веселый, остроумный, вполне светский человек. Дружил с учителями и, в том числе, с моими родителями. Красивый высокий брюнет (это я запомнила в пятилетнем возрасте!). Жила его семья возле церкви, вернее, за нею. Семья - жена Людмила Григорьевна и двое детей - Шура и Мура. Что с ними сталось после 23-го года, не знаю, но в 1928 г., когда мы приезжали к бабушке в Свиридовку, был уже другой священник, не такой интеллигентный и обаятельный.

* БАЗИЛЕВСЬКИЙ Іван Потапович, 1877 р., с. Свиридівка Лохвицького р-ну Полтавської обл., українець, із службовців, освіта середня духовна. Проживав у с. Човно-Федорівка Зіньківського р-ну Полтавської обл. Священник. Заарештований 22 серпня 1937 р. Засуджений Особливою трійкою при УНКВС Харківської обл. 16 жовтня 1937 р. за ст. 54-10 ч. 1 КК УРСР до 10 років позбавлення волі. Реабілітований Полтавською обласною прокуратурою 11 листопада 1990 р.

Вот какую историю рассказала мне мама о семье отца Ивана. Было это еще до революции. Его жена влюбилась в молодого учителя из Новой Гребли. Решилась она бежать с этим учителем. В условленный день и время он приготовился, ждал. Но батюшка, почувствовав неладное, не дал ей лошадей. Учитель решив, что она раздумала, застрелился. Произошло это весенним днем, прямо в школе. Мама вела урок, и вдруг послышались выстрелы в соседнем классе. Побежала, открывает дверь, а он сидит за партой и пускает в себя пули. Последнюю пулю при ней - и упал. Сбежались люди, вынесли его во двор, положили на зеленую траву - он уже не дышал. Вдруг во двор вбегает матушка, запыхавшаяся, с узелком. Видит такую картину, бросается к нему: "Петрусенько, що ж ти наробив! Я ж бiгла, я ж бiгла. Кричит, плачет"... В скором времени подъезжает в экипаже отец Иван, пытается успокоить ее, поднимает, гладит, берет на руку, сажает в бричку и увозит.

Похоронили его в лесу, за селом. Единственный сын у матери. Тетя Сеня (Оксана Васильевна Соколовская) помнила одинокий крест на его могиле в лесу под дубом. Эту историю мне повторяли в 70-е годы свиридовские старушки - мать Миколы Мажары и мать Миколы Примоленного (секретаря сельсовета). Они знали семью отца Ивана и его жену и всю эту историю.

В то время, в начале ХХ века, самоубийства были нередким явлением. Подобным образом в Свиридовке покончил с жизнью родной брат Никиты Пантелеймоновича Головка. Было это тоже на любовной почве.

Из писем Зои:

Зоя, 7 июля 1993 г.:

Дорогая Риточка, сегодня День Ивана Купала… Этот день, праздник, я очень любила в детстве. В Свиридовке он был ярким. Молодые тетушки, Сенечка, Галя (Соколовские), наряжались в украинские костюмы, венки и отправлялись гулять На Глубокий Яр, к дому Терешкевича, на Детинец. Там красиво пели, и песни эти были далеко слышны. А Оксана Ивановна (Соколовская) пришла в венке, в котором были вплетены веточки со спелыми ягодами лесной земляники. Как сейчас вижу всё это яркое цветение. У бабушки в усадьбе было много цветов – столько, что проезжавшие мимо у колодца останавливались и смотрели.

Зоя, 28 августа 1993 г.:

Дорогая Риточка, сегодня День Успения Божией Матери и храм в Голинке, и я предалась воспоминаниям. Помню, как ехали туда с бабушкой на возу и в нем лежали арбузы и дыни (это примерно 1922 г.). Везли на гостинец. Помню церковь и много народу вокруг. И больше всего запомнила обратный путь. Ехала я уже с папой на его бричке и везла нас лошадь Сиротка. На мне было новенькое платьице из настоящей городской материи. Ее передала с папой бабушка житомирская, а мама сшила. Рукава были фонариком. Погода была теплая, сухая, летняя, а платье светлое, в цветочках, тоже летнее. Но, не доезжая Свиридовки, вдруг разразилась гроза, и полил сильный дождь. Папа поставил бричку под деревьями на обочине дороги, там, где огородная бригада теперь, с левой стороны, но мы всё равно намокли. И еще помню, что в самой Голинке мы с ним были у жены Дорогокупли. А усадьба его была на горе. Большой сад раскидистый и дом посередине. Открывался всё тот же вид с горы – на луга, реку Сулу, синие дали… А почему мы там с тобою ни разу не побывали? Ведь папа там вначале жил и не одно лето. Надо было только немного пройти на восток от того места, где мы сидели не раз, ожидая автобуса. А в какой-то год мы ходили в этот же день в Голинку с Ниной, и нас со всех дворов звали, приглашали на храм. А как теперь, празднуют ли так же?

6 июня 1995 г.:

"Троица – очень красивый праздник когда-то был. Помню, как его обставляли в Свиридовке в самые трудные годы: ходили за лепехой на Корiньске, устилал ею пол и долiвку. Всюду ставили веточки березки, липы, клена и, конечно же, букеты плевых цветов. И всегда в доме что-то пекли, пахло пирогами, даже в самое голодное время. И мама тоже всегда старалась что-то приготовить, испечь. Было очень торжественно".

Усадьба Терешкевича.

19 сентября 1996 г.:

"Это такая страна, такой народ. К этому стремились и это получили. Скифы. Сколько разрушено при мне в этой же Свиридовке, т.е. за мою жизнь – почти весь 20-й век! Какое чудо была дача Андрияшева, имение Терешкевича, усадьба Туган-Барановского! Всё разломали, сожгли, растащили… Даже эта старая лавка (бывший хозяйственный магазин) кому-то мешала. Пусть сидят в бурьяне и без света – это результат. Жаль лишь, что нельзя воскресить тех людей, которые создавали красоту. Время унесло их, а потомки, наследники – преследовались и разлетелись. Что можно было еще сделать? Сфотографировать развалины усадьбы Терешкевича. Надо написать очерк, показать, что было еще несколько лет тому назад (у меня есть слайды) и что стало теперь. Это надо для истории, какой-то далекой, в будущем. Бывший учитель Петренко специально ездил в Киев по поводу сохранения усадьбы Терешкевича как памятника украинской культуры и с предложениями о том, как эту усадьбу использовать, чтобы сохранить. И что же? Да ничего, не захотели и слушать, еще и изругали – зачем он вмешивается.

Я послала свои воспоминания Анатолию Стреляному о голоде в 33 году. Он делал очерк и собирал материалы по Украине. Но Свиридовка у него не прозвучала, т.к. были еще более страшные эпизоды и совсем вымершие сёла. Ничем не удивишь…

Кстати, порок в сельском строительстве – строят новые кирпичные дома, но без удобств: без канализации, водопровода, отопления. Без форточек в окнах. А между тем во всей Европе строительство жилья начинают именно с этих необходимых вещей. В Италии даже одинокий дом вдали от города имеет все необходимые удобства. Без душа, туалета, света и пр. они не сидят. Разве только пастухи с овцами среди поля…

Бывшая лавка. Снимок 1991 г.
И кому же понадобилась эта лавка (коморье, хозмаг в центре Свиридовки)? Вы видели, из чего она сделана? Там же, наверное, положены дубовые бревна, и всё сделано очень капитально. Ведь строилась лавка еще в царское время и столько лет простояла. Кому и зачем понадобилось ее сносить? Чья это инициатива? Вот в этой пассивности и безразличии ко всему самая главная беда. Всё разрешают, любые гадости можно делать. Где же молодежь? Где учителя? Чем они заняты, кроме кур и огородов? А я видела и помню других людей в той же Свиридовке.

А здесь, в Англии, уже больше года идет война за сохранение леса. Прокладывают новую дорогу, и надо снести часть леса. Но люди не разрешают. И сторожат дни и ночи, чтобы не дать снести, и полиция там ничего не может сделать. По ТВ показывали эту борьбу. Дежурят люди, ночуют в лесу по очереди, спят в гамаках, подвешенных на деревьях. Вот это и есть демократия!"

22 ноября 1996 г.:

"Вчера, 21 ноября, вспоминала Свиридовку. Это ведь там у них храм, к которому всегда раньше готовились, отмечали, ждали гостей. Церковь была Михаила Архангела – главного воина среди ангелов. Но он их тогда не защитил, когда рушили этот храм. Но, может быть, эта теперешняя их жизнь – это наказание за содеянное тогда. Но они ведь всё равно ничего не понимают и лишь жаждут всё получать даром, без труда, красть и ломать дальше… Жизнь у них не налаживается. Чем же они будут отапливаться зимою? Дров у них полный лес. Как же мы там существовали в двадцатые годы? Ведь топили, в холоде не сидели, светили каганчиком и воду носили из двух колодцев – хорошую для чая и обычную для хозяйственный нужд. Но тогда спасало то, что были большие семьи и в каждом дворе были кони и коровы. У бабушки же лошадей не было, но она людям кроила, шила, и ей за это всё привозили".

Письма из Свиридовки

2008-01-03T01:11:00.001-08:00

15 апреля 1986. Лохвица. Риточка, дорогая, репортаж с дороги продолжается. До Лохвицы добралась благополучно, но все автобусы уже ушли, нет ни единого частника, на автовокзале пусто. Пошла в гостиницу и пишу в ней. Здесь тепло, уютно, чисто, и не было уже никакого смысла тащиться на ночь в Свиридовку. Ведь хатку надо натопить с утра. Погода холодная, тянет каким-то морозом с запада, что естественно, ведь в Киеве лежал снег. Здесь же его нет, но, может быть, лучше посидеть в теплой гостинице пока. Но и здесь раньше было очень тепло – до 25 град., и на деревьях всюду зеленый пушок. Сула очень разлилась, сплошное море – и в Ромнах, и возле Лохвицы, у моста, - красиво, ивы из воды цветут зелено-желтыми букетами. Знакомая с детства дорога. На автобусной остановке у станции Сула, пока ждала машину, наблюдала выступление пьяного мужика – всё то же, ничто здесь не меняется. А в ресторане какой-то подвыпивший старичок рассуждал вслух о том, что такое коммунизм, К.Маркс и Карпенко – но это было уже остроумно. Не устала, т.к. оторвалась от домашнего быта, мелких забот, телефонных звонков по делам и т.д. Дорога протянула спасительную руку, как писал Гоголь.

16 апреля 1986. Лохвица – Свиридовка. Утро солнечное, безоблачное, прогулялась по магазинам. В ужас пришла от убожества в продуктовом. Только всё по спекулятивным ценам (кооперация), мясо, колбасы. Масла же, молочных продуктов, рыбы нет и в помине. Кажется, у них карточки на это всё. Дожили! Но в книжном купила пьесы Чехова (двухтомник) – полностью всё, и «Записки охотника» Тургенева – тоже всё полностью отдельным изданием. В промтоварах убожество, какой-то утиль или просто всё какая-то ненужная чепуха…

17 апреля, 1986, Свиридовка, вечер в хатке. Сегодня был сказочно красивый безоблачный день, и я с утра тихонько удалилась в яры. Нашла то место, где цветут чудо-синие, как небо Италии, пролески, и я призывала сестричку полюбоваться со мною. Это за дачей Андреяшева, следующий яр, сразу внизу на северном склоне начинаются эти голубые пролiски (фиалки) в еще почти голом лесу. Если бы здесь было какое-то управление по охране, то это место надо бы заповедать. Совершенно сказочно и необычно. Жду посылку с пленкой, а пока принесла букет, поставила на столе – получился праздник, рядом еще и густо-лиловые ароматные фиалки и цветущая ветка кизила. Надышалась, наслушалась птиц, не встретила нигде ни души. Этим моя поездка и оправдывается.

Зоя в Свиридовке.
5 мая 1986. Свиридовка. [После Чернобыля] Виделась с Опрышкиным зятем еще 3-го вечером. Он специально ездил в Лохвицу в райком партии и выяснил, что радиация у нас не 10, а была 0,10, а сейчас 0,24. Пока тревоги нет здесь. Он же, оказывается, преподает вот эту самую противоатомную защиту. Сказал, что у нас служба эта поставлена никуда, т.е. ее нет, а вот у каждого японца в кармане трубочка-измеритель уровня радиации. Не рекомендовал пользоваться дождевой водой, и в случае ветра и дождя лучше не высовываться, что я и делала. Видел там беженцев из района бедствия. Взрыв был, настоящий атомный гриб, очень сильный, и дело серьезное – всё это полетело высоко в атмосферу. Утечка же была и раньше, ее зарегистрировали на Западе еще до взрыва, а у нас опять халатность. Поэтому там подняли шум, и даже Надя уловила что-то по «Немецкой волне», что там очень возмущаются нами. Запретили въезд машин с востока.

Визит к деду Билану* (1972 г.)

2008-01-03T01:11:00.000-08:00

Дед Билан.
В день военно-морского флота в Свиридовке зашла речь о моряке, который служил еще в царском флоте. Жил он в этом селе одиноко.

Я решила, что его надо навестить, поздравить. Мои тёти (Варя и Сеня) запротестовали - там у него грязь, беспорядок, страшно туда и ногой ступить, зачем тебе туда идти! Уговорила пойти туда Славу Станкевича, ленинградца, который гостил тогда в Свиридовке. Купила бутылочку вина, коробку конфет, и мы отправились. Его хата и вся усадьба хорошо видна была с горки и с главного сельского шляха.

Заходим во двор - он просторный, чисто выкошен, зеленый. Крылечко с навесом, с двумя скамеечками по бокам, аккуратное, чистое. На одной из скамеек сидит сам Билан. Знакомимся, объясняю, кто мы и откуда, пришли поздравлять, прослышали, что он бывший моряк. Говорит: оце так, живу тут, як бачите, сам. Показывает на крышу - це мiй штурманський мiстiк (крилечко), стою на вахтi i нiхто не змiняе вже 20 рокiв. Жiнка померла 20 рокiв тому. Приглашает в хату. Заходим. Поражает чистота и порядок, никакого хлама. Долiвка чисто помазана, стены белые и окна чисто вымыты, протерты, сверкают. На стене портрет жены - молодая, в украинском костюме. "Вахту виконую i палубу свою держу як треба на кораблi". Вышли опять на "штурманский мостик", т.е. сели на скамейки, и тут начался разговор.

Слава задавал вопросы, а дед рассказывал. Служил он на Черноморском флоте, на кораблях, в штурманской бригаде. Перечислил названия кораблей, на которых служил или которые видел, описал штурманские приборы, в которых он разбирался и которыми умел пользоваться. И главные события тех предреволюционных лет на флоте - приезды царя, адмиралов, морские военные парады, настроения матросов. Слава (он работал редактором в журнале в Ленинграде) задавал наводящие вопросы, а деду, видимо, было интересно общаться с таким понимающим его человеком, и он разговорился.

Под конец рассказал кое-что о Свиридовке. Он помнил моего отца - "дуже освiчена, розумна людина, юрист", а также назвал еще нескольких активных деятелей тех лет. Сказал: "то таке, бандiти". О 33-м годе тоже рассказал, о больших семьях настоящих хлеборобов, умевших пахать и знавших землю - все они погибли от голода. Потом я предложила сфотографировать его. Из ящика достал свою морскую сорочку и награды - георгиевские кресты, оделся. Карточки я сделала позже и послала ему по почте. Он их получил, и приходил к моим тётям сказать об этом и поблагодарить.

А на следующий год, летом, в один прекрасный день, он зашел к тетям во двор. У них сидели в гостях учительницы и соседки. "Прийшов побалакати з тiею розумною людиною (это Слава), а тут саме бабйо, тьфу!" Повернулся и ушел разочарованный.

Хозяйство у него было организовано разумно. Держал курочек, сколько надо в отдельном сарайчике, землю возле хаты засевал и обрабатывал сам, ввел "севооборот" - картофель, ячмень, клевер. Клевер у него забирали, а взамен приносили молоко. Но всё проходит. Нет уже деда и его усадьбы. Заросла она бурьяном, покосились строения. Такую грустную картину можно видеть с той же горки.

Остатки хаты Деда Билана,
сентябрь 2008 г.

* «Володимир Федорович Бiлан був узятий на флот у 1909 роцi. Вiн користувався повагою в начальства, дослужився до звання утер-офiцера. Бачив в Севастополi царя i його сина. В першу свiтову вiйну Бiлан воював на подводному човнi. Нагородженний медаллю «За хоробрiсть» i двома Георгiïвськими хрестами. Другий хрест йому власноручно прикрiпив на груди головнокомандуючий Чорноморським флотом адмiрал Колчак. Бiлан воював, був присутнiй на засiданнi Центрофлоту в Миколаєвi, де виступав Колчак. А вже згодом в рiднiй Свиридiвцi очолював земельну секцiю. Коли на Украïну посунули кайзерiвськi вiйска, вступив у сотню Червоних козакiв, попав в оточення, а потiм i в руки гетьманскоï варти. Босий i голий взимку втiк. Дiставшись до Одеси, служив на кораблi, а коли встановилась радянська влада, повернувся додому». («Зоря», №95, 24 листопада 1993 р.)

Град

2008-01-03T01:10:00.000-08:00

Из Лохвицы доходили слухи: "Упала з неба золота стьожка, на нiй було тричi написано - покайтесь, покайтесь, покайтесь!" На базаре евреи говорили, в такой-то день (это было в середине лета) чтобы не гнали скот в поле и далеко от хаты сами не ходили. Ждали какой-то страшной стихии.

А мы пошли, т.е. тетя Галя (Нечипаевская) пошла на Сулу стирать и я за нею увязалась, как всегда это бывало. День был ясный, ни облачка, но среди дня вдруг на горизонте серой полоской возникла туча. Она росла, поднималась, начало греметь и сверкать в ней. Всё ближе и ближе надвигалась, закрыла уже полнеба.

Мы быстро собрались уходить. Вдруг сильно и тревожно зашумел лес, что под горою, на западе от луга. Мы побежали. Тетя Галя уже была в панике, а я и подавно начала плакать, неслась за нею в страхе. А путь был неблизкий до села, и надо было еще подняться на гору, перебежать двор Каленика. Жили мы не у бабушки, а в нашем более просторном доме с железной крышей. Он и сейчас существует.

Влетели в него и тут сразу же очень потемнело, по окнам и по крыше застучал град. Да такой крупный - прямо куски льда полетели с неба. Зазвенели разбиваемые стекла в окнах. Бабушка призвала: "молiтися, дiти", и начала креститься и читать молитву, и все за нею тоже начали креститься, и я хорошо запомнила, что крестилась перепугано и моя мама, убежденная атеистка. А перед окном било, секло и крошило всё, что росло на грядках. Стебли картошки отрывались и подлетали вверх далеко от земли. Через несколько минут вся земля покрылась ковром, как зимою, и от зелени на огороде не осталось ни следа. Она вся исчезла. Но эта разрушительная волна вскоре унеслась, засветилось голубое небо, проглянуло солнце, запели птицы. Лед начал таять, и к концу дня земля полностью очистилась. Но грядки были черные.
Появился папа. Он ездил куда-то в другое село по делам. Но там ничего этого не было. Он был удивлен картиной такого страшного бедствия. После рассказывали люди, кто где был во время града и как от него укрывались. Запомнила, что Устина Васильевна, застигнутая где-то вне дома, сидела под мостиком и взывала: "Господи, так же и человека убить можно!" Кто-то пострадал и серьезно - скот, пастухи - но подробностей уже не помню.

Полесская опытная станция. Моя первая работа, 1937 год.

2008-01-03T01:09:00.000-08:00

Зоя (слева) на Полесской станции,
18 мая 1937 г.
Я была комсомолкой, как и все сотрудники молодого возраста. Комсомольская "работа" заключалась в очень частых, иногда почти ежедневных комсомольских собраниях. Начинались они после трудового дня и длились до 1-2-х часов ночи. Проводил их партсекретарь станции, некто Ратушный. Имя забыла. Семейный, но еще молодой человек. Тема этих собраний и ночных бдений была одна: политическая обстановка в стране. Вокруг были "вороги" (враги), они повсюду - и в центре, и на местах. И наша задача - "выкрывать" (выявлять) их. Каждый комсомолец должен быть бдительным и выявить хотя бы одного "ворога". А мы "втратили пильнiсть" (потеряли бдительность). Меня заставили что-то сказать, выразить свое возмущение на специальном собрании по поводу каких-то выявленных врагов в Москве. Совершенно не помню, что это было за дело, но я возмущенным голосом что-то всё же сказала в их осуждение.

Кроме того, не пользовалась симпатией моя начальница, микробиолог Христина Гавриловна Зиновьева. Я с первого дня попала к ней в лаборанты, и работа у нее мне нравилась. Она разводила культуру азотобактера в торфе и вносила этот бактерин под картофель. Ставили опыты в лаборатории и в поле. И вот нет ли у нее "шкiдництва" (вредительства) в этой работе - это должна была выявить я. Думаю, что ничего общего с тем Зиновьевым она не имела. Но так как по характеру она была женщина довольно "колючая", ее не любили, и на меня нажимали, чтобы "выявить".

В конце концов, мне пришлось уйти от нее, попроситься в агрохимию. Там я не была одна тет-а-тет с Зиновьевой в отдельной комнате, и то "задание" от меня отпало. В агрохимии работало несколько человек в общей большой комнате. Жена зава была на станции комсоргом, муж ее, Рыбак, заведовал лабораторией. С "врагами" там было спокойнее. Зиновьева же расценила мой, как ей показалось, беспричинный уход как предательство. Очень рассердилась, обиделась, что вполне естественно. Оправдываться перед нею, сказать правду я не могла. Но и сейчас считаю это своим грехом.

Но вскоре деятельность Ратушного всё же увенчалась успехом - была найдена другая жертва. На станции уже много лет работал селекционер по картофелю Мариан Францевич Островский. Работал успешно. У него были сорта, которые проходили сортоиспытания, и что-то было уже районировано. Человек лет 50-ти, приятный, симпатичный "старик" (так мне тогда казалось), недавно овдовевший. С ним работала фитопатолог Мария Павловна (фамилию не помню), одинокая, скромная, очень приятная, тоже уже немолодая женщина. Они были дружны. И я часто в окно лаборатории видела, как они ходят по своему участку, вероятно, оценивая сорта, беседуя. Участок был вблизи леса, на фоне его их фигуры в осеннем тумане смотрелись как-то очень трогательно, романтично. Двигались они неспешно и о чем-то спокойно рассуждали. И чувствовалась между ними какая-то взаимная симпатия, дружба, что вызывало у меня даже восхищение.

Но гром грянул на очередных комсомольских собраниях. Одна из его лаборанток, кстати, красивая молодая жена главного комсомольского вождя Матушинского, сделала заявление: Мариан Францевич ссыпал какие-то ящики с сортовыми клубнями вместе. Т.е. обезличил их. Это явное "вредительство", обычная браковка. После этого заявления лаборантки очень скоро, может быть, даже через день, пришла весть - Мариана Францевича арестовали. Энкаведешники из Малина (райцентр Житомирской обл.) увели его. Позднее, уже в Житомире, я встретила Марию Павловну. Она ходила по тем же, уже ставшим и мне знакомым местам, пыталась найти его, организовать передачу. Жить ей было негде, и я пригласила ее к себе. Сколько-то времени она жила у нас, приходила вечером усталая, бледная, спала на диване. Удивительно милый интеллигентный человек, всё принимала с невозмутимым спокойствием и терпением. Но искала, надеялась... Умела пребывать в доме, не внося суеты, беспокойства. Отметила я тогда это для себя на будущее.

Прошло много лет. В Молдавии ко мне обратился Немчин - сотрудник селекционер по картофелю с Тираспольской опытной станции. Он собирал подписи и средства, чтобы помочь Мариану Францевичу Островскому, который вернулся из лагеря и ссылки. А его сорта проходили тем временем испытания и заняли первые места. Надо ему помочь просьбой присвоить степень без защиты - это ему помогло бы материально. Мария Павловна тоже жива, и она с ним. В какой форме была эта помощь, уже не помню - то ли подписной лист, то ли деньги. Но помню, что на меня это произвело сильное впечатление. Хотелось узнать, как, каким образом ему удалось выжить. Ведь жертвы 37-го года не возвращались. А писать, спрашивать у них было в то время неудобно. Общих знакомых никого уже не было. И, кроме всего, владел нами страх взаимный, было недоверие. Возвращавшиеся ничего не рассказывали, как известно. Хотелось бы знать, какова их дальнейшая судьба.

Г.Д.*

2008-01-03T01:08:00.000-08:00

Зоя, 1937 г.
Каждую весну, когда ветер вдруг доносит запах распускающегося леса, находят воспоминания. Было это так давно! Начало марта 1937-го года. В лесу еще лежит снег, дорога вся в ледяных корочках. Я иду устраиваться на мою первую работу после института. Полесская опытная станция состоит из нескольких одноэтажных каменных станций, вокруг лес. В окнах первого же этажа вижу лабораторное оборудование, по-видимому, здесь агрохимия, то, что мне и нужно, так тогда казалось. Устройство мое быстро состоялось, и я работаю, но не в агрохимии, а в микробиологии. Есть комната, большая, отдельная. Ночью в огромные окна светила луна, нечем завесить, и от нее было беспокойство. Начала переписку с домом и заводить знакомства здесь. Не покидало чувство оторванности от мира, одиночества, как в пустыне. Но это всегда по вечерам, после работы. Начала по вечерам заходить к симпатичной супружеской паре, вести какие-то разговоры. Среди участников их иногда появляется и директор этой станции - Г.Д. Его я знаю, заканчивал наш институт, но двумя годами раньше. В институте говорили, что он заслуженный участник гражданской войны. Позже, во время прогулок по лесу, узнаю, что шестнадцати лет попал в отряд Щорса. Родина - деревня на Черниговщине. Отец был жесток, а мать умерла от паралича сердца. Ушел из дома после ее смерти. Воевал где-то здесь в лесу, между Малином и Коростенем. Был свидетелем гибели Щорса. Участвовал в освобождении Киева от петлюровцев. Запомнился его рассказ о том, как стоял на путях зимою в карауле возле Киевского вокзала и больше всего боялся пронзительных тревожных паровозных гудков. Этот его рассказ я вспомнила недавно. Увидела концовку фильма "Дни Турбиных", там такой же солдатик в буденовке с растерянным изумленным взглядом. Он не женат. Одинок. В институте поговаривали о его романе с красавицей Януськой** (училась вместе со мною), но у нее был муж. На предложение выйти за меня замуж я решиться не могу. Я не хочу выходить замуж, где-то глубоко в подсознании живет это, не хочу "зав'язати собi свiт". А потом мои родители такие интеллигентные, образованные, они же несовместимы! И как они посмотрят на такую большую разницу в возрасте? И все же не это главное, что-то другое удерживало меня. Но вокруг цветет весна, в лесу черемуха, соловьи, и каждый вечер перед закатом тянет в лес, к прогулкам, беседам...
Полесская опытная станция
В августе, а может, в начале сентября, мама попросила меня приехать домой. Оказывается, за отцом приезжали ночью. Он был в отъезде. Вернулся и пошел сам узнать, и больше домой не пришел. Надо было ходить, выяснять, искать, то есть надо было мне быть дома. Приехала на станцию, рассказала о случившемся и попросила Г.Д. отпустить меня. Грустное сочувствие: да, конечно же, надо помочь матери. Но подождем до завтра, обдумаем. Может быть, не стоит оставлять работу здесь? На следующий день жду его возвращения из района у кабинета с заявлением. Всё же решила ехать домой. Скоро вечер, а кабинет всё закрыт. Рабочий день давно закончился. Иду по тротуарчику к его дому, есть ли свет в окнах? По пути останавливает милый человек, пожилой бухгалтер: "Девочка, не ходите, вернитесь". "Я жду Г.Д., у меня срочное дело". "Прошу вас, возвращайтесь!". Сердце замерло. Окна его квартиры настежь, на подоконниках книги и бумаги, а внутри мелькают знакомые фуражки. Синие с красным. На этом всё и закончилось. Пыталась найти, передать письмо, передачу, узнать хоть что-то. В Малине кричал на меня лейтенант НКВД: кто вы, что надо? У него здесь нет никого!

Уехала, не уволившись. Какое это имело значение? Уходила пешком уже по осеннему лесу до полустанка. В лесу было как никогда очень много грибов, но зачем они? И всё - зачем?
Спустя два месяца всё же нашла его и передачу передала. Он содержался в Новоград-Волынске. Теплые вещи собрала Януська, еду и письмо приготовила я. Взяли всё, но ответа я не дождалась и не знаю, был ли он. Надо было убраться из города до ночи, ведь это была погранзона, а пропуска у меня не было. Уж не помню, каким чудом я туда попала. Уходила окраинами, полями, лесом. Где-то меня подобрал шофер грузовика и велел лежать в кузове в соломе. Еще три года поисков, ожидания с постоянной болью в сердце, но ни весточки, ни следов. Лишь весною, когда ветер доносит запахи леса и черемухи, возникают воспоминания о моей первой работе.
_________________
* Уже после публикации книги нашлось письмо, в котором Зоя раскрывает личность Г.Д. Вот отрывок из этого письма:

Григорий Данилович Данько, 1902 года рождения, из деревни на Черниговщине (кажется, Дмитровки, но, может, я ошибаюсь). В 16 лет попал в отряд Щорса, воевал, был свидетелем гибели этого легендарного человека где-то в лесу под Коростенем. Далее участвовал в освобождении Киева от Петлюры. Много и интересно рассказывал нам об этих годах своей жизни. Затем учился, закончил в 1934-35 г.г. Житомирский сельскохозяйственный институт. Сразу по окончании был послан на партийную работу в Новоград-Волынский, а затем назначен директором Полесской с/х опытной станции в Малинском районе Житомирской области. Арестован НКВД в сентябре 1937 г. Семьи не было, видимо, не успел, так как было ему тогда 35 лет. Позже сотрудники станции узнали, что он отправлен в Новоград-Волынский Житомирской области по месту его первой послеинститутской работы, и больше о нем никаких сведений не поступало. Человек исключительно честный и порядочный, очень доброжелательный, скромный. Возможно, что у него были какие-то награды участника гражданской войны, но он об этом не рассказывал. В Житомире у него был младший брат Фёдор - студент пединститута, он пытался что-то узнавать о причинах ареста, писал, как и все, в Москву. Но всё было тщетно.

Записала З.В.Янушевич, работавшая на Полесской станции с марта по сентябрь 1937 г. и учившаяся в том же Житомирском с/х институте с 1933 по 1937 г.г.

Адрес Полесской Опытной станции: Житомирская обл., Малинский район, поселок Гранитное.

P.S. Передачу в Новоград-Волынский Г.Д. возила я – тогда это была пограничная зона, пропуска у меня не было, и риск был велик. Но это была молодость, романтика, отчасти и этот «подвиг» обошелся мне лишь исключением из комсомола. Мать моя об этом не знала, а сестра была еще маленькой.

По данным "Мемориала", расстрелян 7 декабря 1937 г.

** Януська - Янина Феликсовна Сас, 1915 года рожд., подруга Зои.

"Письма из Италии"

2008-01-03T01:07:00.000-08:00

Зоя и Сандро (Alessandro Innocenti)

В предыдущей книжке мы уже упоминали две Зоины поездки в Италию на католическое Рождество. Их организовал Сандро, близкий и верный друг нашей семьи, уже давно живущий в Англии, но поддерживающий тесную связь со своими многочисленными родственниками и друзьями в городке Орбетелло, что на берегу Тирренского моря. Сандро очень любил Зою, называл "моя русская мама"...

Зоя, Италия, 26 декабря 1994 г.:

Зоя и Андреина в Колизее
Пришел старший брат Сандро и пригласил всю компанию на рождественский обед. Это брат и его семья: жена и три дочери, живут зажиточно и, видимо, дружно. Он специалист по мебели, краснодеревщик, а жена – цветущая итальянка, видимо, только домохозяйка. Обед был из многих блюд, и всё подавалось очень организованно. После обеда, уже в сумерках, пошли пешком до своего дома по берегу моря. Вечером опять рождественский ужин – уже с нашей милой хозяйкой Андреиной. Но я от всего отказалась и попросилась спать. А они все сидели долго, еще и ходили гулять по городу. И Женя с ними.

Утром собрались ехать в Пизу – Сандро, Женя, Новилия и я. Вокзал железной дороги довольно далеко, и туда мы подъехали на машине. Вел машину Сандро, и оставили ее на стоянке у вокзала, сели в поезд. Вагон теплый, чудный и почти пустой. Мы заняли отдельное купе, и я у окна, чтобы смотреть. Проезжали поля, сады, огороды и маленькие городки и селения. В отдалении всё время были видны горы, в синей дымке, очень живописные. Поля: пшеница, артишоки, цветная капуста. Сады из маслин, виноградники, но все участки очень большие, расположены вокруг усадеб, где живут фермеры. Всё очень ухоженное, чистое, но постройки каменные и, по-видимому, очень старинные. Ближе к Пизе поезд шел по берегу моря, а потом начались многочисленные тоннели. Проезжали такие известные названия, как Ливорно, разработки каррарского мрамора. Провинция эта называется Тоскана, главный город ее Флоренция. Ехали всего два часа. В Пизе у вокзала не могли дождаться такси (праздник!), сели в автобус, и он нас привез к воротам «чуда света». Мраморный комплекс двух церквей и Падающая башня -колокольня. Постройки поражают красотой, нельзя оторвать глаз. Они как из белого кружева, и архитектура церковная необычная, непривычная. Построено всё в XII веке из белого каррарского мрамора. Башня действительно наклонилась, и на нее нельзя подниматься. Но что-то там внизу укрепляют, чтобы сохранить. Весь ансамбль совершенно художественный и какой-то очень самобытный, ни на какие другие постройки не похожий. Внутри храма знаменитая икона Божьей Матери, перед нею горят свечи. И я поставила. Собор еще знаменит тем, что в нем висит «лампа Галилея», лампа со свечами и подсвечниками, давшая Галилею мысль о вращении земли. Вся территория обнесена стеною каменной и за нею видны еще купола храмов. На них, правда, у нас уже не хватило сил. Вокруг, через дорогу, бесконечные ларьки с сувенирами. Туристов очень много, и они раздражают, хотя и воспитанные, не в пример нашим. Больше всего японцев – с детьми, колясками, целые семьи их вокруг. Возвращались, было уже темно. Нашли машину у вокзала, там, где оставили. Завтра утром, 27 декабря 1994, едем в Ватикан.

Зоя в Ватикане
27 декабря (1994) утром Сандро объявил, что едем прямо в Ватикан. День был всё такой же солнечный, голубой. Дорога опять среди полей, ферм и городков, но уже на юг, к Риму. Ехали два часа. Уже издали возвышался купол собора Св.Петра. Он тоже легкий, как бы кружевной весь (творение Микеланджело). Перед ним, храмом, огромная площадь, окруженная полуциркулем колонн, наверху фигуры замученных святых христиан. Посредине площади – огромная ёлка, привезенная из Словакии, а рядом сделан вертеп, в нем фигурки персонажей, связанных с рождением младенца. Так как было утро, народа был не так много. Пошли внутрь собора, и тут для меня началось: он такой громадный, такой высокий купол изнутри и так много разных скульптур и росписей в приделах, что у меня сразу разболелась голова. Женя сказал, что я побледнела и что лучше мне осматривать всё на дворе. Я так и сделала, вышла и села на ступеньки, а они там еще ходили долго. Но я успела увидеть внутри знаменитую скульптуру Микеланджело «Пиета» и погладить ногу Св.Петра, сидящего сбоку зала (так принято, ее целуют или гладят, и она очень стерлась от этого). Город же подступил очень близко к этой площади. Садика папского мы не увидели, он где-то сзади, за сбором. И мне стало жаль Папу. Ведь он там затиснут. Как можно молиться в таком огромном соборе, подавляющем, не видеть ни неба, ни поля, ни леса? Никакой природы. А люди со всего света туда стекаются толпами, идут и идут, заполняют всю площадь. Опять много японцев с детьми и колясками и разных других народов. Это центр христианского мира. Сидела, ждала своих, вспоминала, как бомбили Исаакиевский собор в 1941 году (я там дежурила в ВИРе и всё это видела) и теперь думала: неужели Ватикан тогда ничего не сказал в защиту? А может, говорил, но не услышали, обезумели.

Разрядка для меня наступила, когда вся компания вышла, и мы уселись на камешках уже за оградой, возле обычного дома. Тут же была будочка, где продавалась всякая еда, и все подкреплялись возле нее, отдыхали. Вернулись уже в сумерках, и нас ждал ужин у Даниэлы, сестры Сандро. Все поехали к ней, но главная «сеньора» не явилась – это я. Осталась дома, устала, и рада была побыть одной, всё переварить. Горел камин и был открыт балкон с красивыми цветами. Утром обнаружила кастрюлю с вкусной едой, которую передала мне Даниэла…

Зоя в Колизее
29 декабря 1994 г.

С утра мы поехали в Рим и весь день посвятили Колизею. Такое огромное и страшное сооружение! Вскрыты нижние подпольные помещения, где томились жертвы в ожидании, стояли клетки со львами… Обошли его внутри и снаружи, потом сидели снаружи на камнях, отдыхали. А дальше пошли на горку, к Палатину, где тоже бесконечные развалины разных храмов, дворцов и арок триумфальных. Но я дошла только до половины
и где-то присела опять на камнях, а все поднимались вверх, к площади, где Марк Аврелий на коне (знаменитая статуя). Почти весь день провели около Колизея.

Зоя на раскопках этрусского поселения
недалеко от Орбетелло
Но чтобы всё понять и прочувствовать, надо иметь какое-то историческое описание, без книги и путеводителя не разобраться, и, главное, надо время. а не один день. Устала я очень, но спасало то, что с нами была машина, она стояла где-то в центре города, подальше, а до нее мы доезжали на метро, которое очень простое, без помпезных украшений и претензий, но очень удобное и, главное, неглубокой и с частыми станциями. На следующий день был наш отлет. Отвезла в аэропорт Андреина. Она замечательно водит машину в таком невероятно тесном, забитом транспортом, городе.

Дополнения

2008-01-03T01:06:00.000-08:00

Казахстанский дневник Риты Янушевич, 1942-44 г.г. - здесь.

Маргарита Янушевич. Итоги. 1997 г. - здесь.

Любимые пословицы Александры Васильевны Бородулиной из села Подберезье близ Великого Новгорода (записаны З.В.Янушевич 1970-е годы)

2008-01-03T01:04:00.001-08:00

Ворона, влетевшая в чащу, всю жизнь провела на суку.

Не море топит, а лужа.

Не гребень головушку чешет, а времечко.

На чьем возу сидишь, тому и песню пой.

Покров - натопи печку без дров.

Плесень в погребе своей силой растет.

Природа и царю воевода.

Сколько лошадка жеребят не носи, а хомута не снимай.

Свой хлеб лучше чужого калача.

С огнем не шути, да и воде не верь.

Сила ломит и соломушку.

Сегодня в чести, а завтра - свиней пасти.

Слово, сказанное от сердца, и зимой согревает.

Стол без вина, как изба без огня.

С гостем крепче вино и вкуснее еда.

Своя волюшка завела в неволюшку.

Тихого Бог нанесёт, а резвый сам наскочит.

Белая березонька всем ветрам покорная. Сердце материнское вечно неспокойное

Тяжелый день не сулит хорошего вечера.

Лягу спать, глаза закрою - от любви нет покою.

У всякой пташки свои замашки.

У старой бабы и на печи ухабы.

Хлеба край - так и под елью рай.

Хорошие думы - самая мягкая подушка.

Чай пить - не дрова рубить.

Чужого добра брюхом не вынесешь.

Чужое горюшко - на краю полюшка, а своё - под окошком.

Чужая сторона прибавит ума.

Новый год встречать не диво, диво целый год прожить.

Был бы пирожок, будет и дружок.

Большое молчание - всему делу ответ.

Была бы изба - тараканы будут.

Без денек везде худенёк.

Ближний сосед лучше дальней родни.

Борода уму не замена.

В большом глаголе нет спасенья.

В лесу коза по волку пляшет.

Видит волк козу, забыл и грозу.

Видно, что кума хлеб пекла, - и ворота в тесте.

Веселье от всех бед спасенье.

Вид орла, а походка тетерева.

Всё горести и горести, так настанут и болести.

Для усталой лошади и рукавицы в тягость.

Девки, как блохи, сами в огонь скачут.

Доброе слово лучше мягкого пирога.

Доволен малым - у Бога не забыт.

Жизнь тем и печальна, что имеет конец.

Женщина без кокетства, что собака без хвоста.

За пирогом да за чаем - и мы не подкачаем.

И муха не без брюха.

Старый куст, а дом не пуст.

Молодость летает пташкой, старость ползает черепашкой.

Не вспоивши, не вскормивши, врага не наживешь.

На чужой сторонушке рад своей воронушке.

Александра Васильевна Бородулина (1900 - 1982). Снимок 70-х годов.

Письмо от Гали Пашкевич

2008-01-01T09:37:00.000-08:00

Галина Пашкевич
Дата:Mon, 25 Aug 2008 15:53:40 +0400

Дорогой Женя, прочла книгу на одном дыхании. Спасибо за ваш с Жориком труд и память. Жаль, что я не знала о вашем желании выпустить вторую книгу. Я ведь бережно храню все письма от З.В. Мы с дочкой останавливались у Зои Васильевны еще на улице Ленина, когда я приезжала учиться, и она нас гостеприимно терпела. А затем бывала у нее и в новой квартире. Не раз я приезжала в Кишинев со своими материалами, да и на защиты - и Наны, и Цветаны, будучи их оппонентом. Была несколько раз и в Свиридовке. Часто вспоминаю наши беседы. "Галя, гуляйте одна. Тогда за Вашими плечами летает ангел", - ну как не помнить эту ее любимую фразу. А ее сдержанность, интеллигентность, терпеливость, доброжелательность являются для меня образцом и примером. Следовала всем ее советам "не опускать лапки" при подготовке моей докторской, которая "проходила" с таким же трудом и через сходные преграды. Я была у нее и в период подготовки ее книги, когда все столы в обеих комнатах были завалены рукописями, рисунками. Познакомила меня Зоя Васильевна и с прекрасными людьми - Пеляхом и Маркевичем. На моих глазах происходило ее общение с директором, и я видела, как нелегко дается это Зое Васильевне, как ей это противно, как не хочется идти на переговоры о поездке на конференцию...

Н.Н.Масленникова о З.В.Янушевич

2007-12-31T10:06:00.000-08:00

Мы познакомились с Зоей Васильевной Янушевич в октябре 1970 года в Сигулде под Ригой на XII сессии Международного симпозиума по аграрной истории Восточной Европы, подводящей итоги практической и теоретической деятельности историков-аграрников 50-70-х годов ХХ века. В богатейшем материале, представленном на симпозиуме крупнейшими исследователями разных регионов страны и разных исторических эпох, обращал на себя внимание оригинальный по материалу и оформлению доклад в секции XVIII века представителя редкой науки палеоэтноботаники З.В. Янушевич «Видовой состав сельскохозяйственных растений в XVI – XIX вв. на территории Молдавии по археологическим данным». Территория Прутско-Днестровского междуречья являлась своеобразным мостом, связывающим страны Балканского полуострова с Северным Причерноморьем. Многие ученые тогда открыли для себя новые виды источников и методы их интерпретации благодаря Зое Васильевне. В дальнейшем она принимала участие во многих сессиях симпозиума, в работе творческих коллективов Института археологии АН СССР, Музея этнографии имени Петра Великого, археологов Севастополя, Великого Новгорода, стала научным консультантом по палеоэтнографическим материалам многих археологических экспедиций. Мы подружились на многие годы. Зоя Васильевна помогла мне узнать и полюбить древнюю и современную Украину, которую я знала по исследованиям Киевской Руси. В селе Свиридовка в маленькой хатке, купленной ею на земле ее предков, украшенной старинными Рушниками, глечиками и макитрами, она занималась изучением своих материалов, а я, благодаря ей, узнала сохранившиеся со времен Киевской Руси «богатырские заставы» князя Владимира и Ильи Муромца на Суле, на границе «Дикого Поля», необыкновенные живописные селения, своеобразную их планировку и архитектуру хаток и камор, и открыла для себя мир особых самобытных людей, в окружении которых она жила и которых любила и ценила.
При первом знакомстве в Сигулде можно было понять, какой живой интерес проявляла З.В. к этнографии и культуре Прибалтики. Она талантливо снимала на слайды средневековую архитектуру Кримульды, Турайды, Сигулды, пейзажи Латвии. Сохранился богатый архив слайдов всех тех мест, в которых она побывала, она не успевала их дарить друзьям и знакомым.
У многих ее друзей сохранились, как и у меня, ее оригинальные весточки-письма: на каталожной карточке или маленьком листочке бумаги – засушенный цветок или веточка с мест, которые она в тот момент посещала, из рощи или с дорожек, которые она проходила во время своих прогулок и научных раздумий.
Эта ее любовь к цветам, начиная с «пролесков» и кончая самыми роскошными хризантемами, однажды подсказала ей прекрасную мысль – послать в Ленинград в ноябре месяце пожилой даме, моей даме, из Кишинева 26 хризантем, вероятно, древней японской селекции, а каждой сеточке с цветком была карточка-надпись: «Одинокая ель на болоте», «Лотос у водяного павильона», «Когти дракона» и др. Произошло чудо – зимой долетели до Ленинграда все эти прекрасные цветы (цветоводы Молдавии умели сохранять и упаковывать их), навсегда сохранились их названия как напоминания о живых цветах.
Зоя Васильевна была всесторонне талантливым человеком и писателем, для многих очень близким, теплым и душевным человеком. Людей покоряла ее изысканная остроумная речь, в которой всегда большое место занимали сведения о природе, о ее истории, украинские выражения и поговорки, а также простота в обращении и тонкий юмор.
Удивительно было в ней ненавязчивое, деликатное стремление поделиться своими знаниями, увиденным, прочувствованным с людьми разного круга интересов, прекрасным в природе и в жизни, открыть неизвестное и неизведанное.
В ее книге «Случайные записки» (Санкт-Петербург, 2007) слышится ее голос и представлены ее немногие снимки, которые выбирались ее глазами и ее сердцем.

Историк Н.Н.Масленникова,
доктор исторических наук, профессор, Санкт-Петербург.
(1928-2010)