Жизнь в Пушкине. Появление племянника.

Вировский особняк, "Главное здание".
Но возвратилась в ту же обстановку и в то же настроение. Добавилось: ужасное ОРЗ. Насморк заливал, болела голова. В конце июля пришла телеграмма из Житомира: "Встречай 29 июля, мама, Рита, Ёржик". К счастью, Т.Я.Зарубайло устроил мне комнату в княжеском особняке ("Главном здании" ВИРа в Пушкине) на втором этаже. Пустили воду в кранах, сделали электричество, и у меня появилась плитка. Можно было уже жить. Только отопление не было еще отремонтировано. Приближение осени и зимы пугало. Кроме нас, в доме никто не жил. Днем работали сотрудники в своих лабораториях (анатомия, иммунитет, генетика). По вечерам в вестибюле (красивом, пахнувшем ореховым деревом) молодежь устраивала танцы под патефон, да Жорик иногда оглашал здание своим криком.

Среди зимы, в школьные каникулы, к нам приезжала мама из Житомира. Помню, как она возилась, нянчилась с Жориком. Ему было уже около полугода. Из каких-то старых наших одёжек (моя юбка) мама сшила ему хорошенькое пальтишко, где-то купили меховой черный капор, а я связала яркий разноцветный шарфик. Вид у него получился очень нарядный, привлекательный. Купили (или заказали) ему санки и гуляли по морозному, заснеженному Пушкину. Иногда я носила его на руках. Ну а Рита? Поступила в Технологический институт, что близко от Витебского вокзала. И ездила каждый день на занятия, иногда возвращалась поздно. На дневные часы Жорику нашли няню. Сначала приходила такая милая интеллигентная старушка Елена, они жили вдвоем с дедушкой напротив Московских ворот. Позже начала приходить тетя Нюша, тоже старушка, жившая на Московском шоссе. А бабушку и дедушку собес устроил куда-то в другое место, в дом престарелых.

Комната, в которой тогда жили, снимок 2007 г.
Обстановка в нашей комнате - кровати железные, простые, их нам кто-то дал. Видимо, они были в запасе у коменданта. Ведь над конюшней было общежитие для рабочих. Матрацы набили соломой. Остальная мебель была из дворца великого князя. В саду, в кустах, обнаружили поломанную мебель: из ее кусков мы сложили стол, подобие полок и шкафчика, а вместо стульев втащили железную садовую скамейку. Даже появился кусок настоящего хорошего зеркала. Его тоже водрузили на подставку. Получилось что-то похожее на трюмо. Самой же главной была проблема - затопят или не затопят?


Знакомые люди нам помогали. Кто-то соорудил электрообогреватель - спираль была намотана на асбестовую трубу, и это мы включали. Но однажды вечером возвращаемся откуда-то всей компанией - я, Рита, на руках Жорик, и видим, что из труб прямыми столбами поднимается дым. В вечернем морозном воздухе он так приятно смотрелся! Затопили! А было уже морозно, начиналась зима. Рита была тогда невероятно тоненькой, худенькой, уходила на занятия рано утром (убегала!), а предметы были такие трудные, мне совсем не понятные. Но она настойчиво усваивала их. А Жорика кормили козьим молоком и кашками. Люди простые, вернувшись из беженцев или эвакуации, тут же обзаводились коровами, козами, курами, и нам охотно продавали молоко, яички. Мы могли кормить Жорика как положено.


Но... беда нас настигла. Были какие-то неполадки с водопроводом. Ведь раньше в Царском Селе был знаменитый водовод от Таицких ключей с очень чистой водой. Война всё порушила. Случалось, что воды в водопроводе не было и люди ходили брать воду из проруби на Колонистском пруду. Принесла оттуда воду и тетя Нюша, чтобы купать вечером Жорика. Но воду мы, видимо, не прокипятили, а он имел привычку хватать воду ртом и глотать ее во время купания. (Что было в этом пруде, мы узнали уже много позже, когда его чистили и спускали воду. Война оставила свои следы - в нем была всякая нечисть, страшно и вспомнить.) В общем, в марте или в начале апреля Жорик заболел. Позже, уже в больнице, было выяснено, что у него была дизентерия и паратиф. Сначала мы пытались лечить его дома, но ничего не помогало. Ему становилось всё хуже. Пришла врач Красочкина Татьяна Петровна, очень милая и симпатичная, и велела немедленно отправлять его в больницу.


Ему было около 10 месяцев, он еще не говорил и не ходил, а лишь беспомощно стоял в кроватке, держась за перила. Утром мы собрались. Я несла его уже лежащего и ослабевшего на правой руку, а Рита из ложечки капала ему в сухой ротик сладкую водичку. Больница была далеко, в конце Петроградского проспекта (на Петроградской стороне), им.Филатова. Пришли в бокс, там его осмотрели и направили в палату. Но он вдруг встрепенулся и ни за что не хотел с нами расставаться. Ухватился за мою шею и очень плакал. С трудом оторвали и унесли от нас. На следующий день Рита поехала узнавать: ее пустили в палату. Состояние было тяжелое, и ей разрешили приходить в палату каждый день. Он был в комнате один, совсем беспомощный. В какой-то день под видом мамы попала к нему и я. Он изменился, побледнел, стоял в кроватке и начал очень плакать. Видимо, ему было страшно одному. Мы попросили врача разрешить, чтобы его няня жила с ним в его палате. И мы у него поселили тетю Нюшу. Стало спокойнее. Но болезнь не отступала, ему делали бесконечно какие-то уколы, а инфекция все равно сидела в нем. Приносили ему апельсины, выдавливали и давали сок.


Помню, что покупала: один апельсин на рынке стоил 10 рублей (на Измайловском), по тем временам это были большие деньги. Сколько он пробыл в больнице - уже не помню. Но месяц или два. В конце концов, велели его забрать домой, т.к. "больница уже ничего не может ему дать". Рита привезла его, а я встречала в Пушкине на вокзале. Он был как маленький старичок - почерневший, сморщенный и голову не держал. Вечером пригласили врача домой – Екатерину Ильиничну Мунвез, [врач, специалист по детским болезням]. Заведовала детским санаторием, что с нами рядом. Сказала, что такого ребенка "надо держать под стеклянным колпаком". Очень осторожно, но хорошо кормить и чтобы был как можно больше на воздухе. Уже стало тепло, распускались деревья и кусты в парке вокруг дома (дворца), и мы коляску ставили в кустах с молодыми листьями. И он моментально засыпал на воздухе. Кормили: всё молочное и овощное, протертое. Начал он понемногу выздоравливать. Но среди ночи просыпался и плакал. Опять приходила Е.И.Мунвез. Сказала, что ребенок плачет от голода. Растирайте желток с сахаром и давайте ночью, когда начинает плакать. Так мы и начали делать, и он стал спокойнее, перестал плакать по ночам. Так помню эти бессонные белые ночи. Позже началось еще осложнение - после уколов начали появляться нарывы, поднялась температура. Врач велела нести в больницу и разрезать эти нарывы. Понесла его я, разрезали главные, большие, где скопился гной. После этой операции стало легче. Температура упала, и он начал спать спокойно. Так прошла в борьбе с болезнью вся весна и почти всё лето. К осени он начал округляться, ходить. Стал живым и подвижным. В общем, выходил из такого страшного состояния.


Жорику два года. 1948 г.
К нам приехала мама. Она уволилась в Житомире и поступила на работу в школу №409 в Пушкине. Сразу же ее очень нагрузили - методический кабинет, инспектор школ и, конечно же, преподавание русского языка (бесконечные тетради). Приходила всегда поздно, усталая, но Жорик ее ждал и приветствовал с балкона в холле - "баба!" А мама всегда ему что-то приносила. Покупала какие-то булочки, пряники. И для нее маленький внучек был радостью. Усталость проходила. Жили мы всю зиму и следующее лето 48-го года всё в той же комнате во дворце. Все в одной комнате. Бедная мама не имела своего стола, удобной кровати, но мирилась со всем, чтобы быть вместе. В свободные часы - а они бывали у нее не часто - гуляла или сидела с Жориком в парке. Благо вокруг было красиво, много зелени, на берегу пруда. Бывшая княжеская усадьба, домик-особняк, был подарен великому князю английской королевой (привезен из Англии, вплоть до гвоздей и дверных ручек). И хотя во время войны очень пострадал, но всё же был красив. Внутри, в холле, сохранялся запах орехового дерева, дуба, несмотря ни на что его благородная отделка все же сохранялась и отличала его от наших деревянных домов. Хотя и среди последних были красивые особняки. В холле по вечерам собиралась молодежь (больше рабочие), танцевали и пели. Запомнилась песня: "спит городок после тревог..."

Наш дом на Московском шоссе.
Осенью 48-го года, как будто в начале сентября, мне дали комнату в отремонтированном доме (Московское шоссе, №29, впоследствии №33), на первом этаже, окнами на северную сторону, холодную. Но мы были рады. Разместились как-то.

Родился сын

Зоя с Женечкой.

Женя появился на свет 24-го сентября 1948 года. На второй день заболел. Температура высокая, и стал весь желтый. Надо же такое! В однодневном возрасте! Врач была случайная, неопытная. Мама ее встретила на лестнице в больнице и устроила ей большой скандал. Как это так, почему ребенок сразу заболел, а она ничего не предпринимает! Позовите другого врача, примите меры! В общем, мама проявила характер. Врачиха испугалась, забегала. Сразу сделали пенициллин и еще что-то, и к утру мальчик стал поправляться. Исчезла температура, и цвет кожи стал нормальный. Объяснили мне, что такое бывает, когда южанин родится на севере. Кто-то опытный из персонала врачей подсказал это. Но так ли это? Пробыли мы в больнице до 4-го октября. Пришли домой (за нами пришла соседка Ляля Кузнецова). Мамы и Риты еще не было дома, а Жорик гулял с временной няней (баба Таня). В нашей единственной комнате было натоплено и что-то сварено, но, в общем, было неуютно, т.к. на дворе началась осенняя погода. И тут же кто-то сообщил о том, что погиб Мынбаев в самолетной катастрофе. Летел из Алма-Аты в Москву на юбилей (50-летие) Лысенко. На следующий день, уже в темноте, закутала Женю и пошла с ним гулять по аллейке нашего двора. Шумели деревья совсем уже по-осеннему. Тяжелое настроение из-за гибели Карима. А Давид ведь тоже без конца летает, и сейчас сказали, что он улетел в свои районы в Среднюю Азию, в Ташкент, Ашхабад.

А мне казалось, что он всё же обрадуется сыну. У меня ведь обиды никакой нет, я уже выше обид, и так захотелось надеяться на перемены. И мы помолились, то есть молилась я, но от имени своего и мальчика (у него еще и имени не было). Чтобы Бог защитил Давида и отвернул от него всякие напасти и несчастья, т.к. у него появился сын, и мы будем ждать его.

А на следующее утро опять новые известия. Приходят вировцы и говорят - страшное землетрясение в Ашхабаде. В институте беспокоятся. Туда должен был лететь Давид по работе. Звонили в Ташкент, его там нет, а из Ашхабада никто не отвечает, связь прервана. Сообщавшего, видимо, интересовала моя реакция. Но я сдержалась, не проявила никаких эмоций. Вечером опять пошли с мальчиком ходить по аллейке, слушать осенний шум деревьев. Дома же были заботы, теперь их прибавилось. Надо было купить дрова, у нас они не были запасены, нанять кого-то их порубить и сложить в сарай, стирка и сушка детского белья, пеленок, топить печку, что-то готовить для всех на керосинке в темной кухне. Появилось отвратное состояние - сухость во рту, никакого аппетита. Молоко исчезло. По ночам мальчик плачет от голода, и я не могу спать. Ходили в рабочее общежитие напротив парка, в бывших царских домах, в одном из них жил когда-то Лермонтов. Это я сознавала, где нахожусь, но состояние было умирающее. Наконец, мама решилась поить мальчика коровьим молоком (смешанным с водою). Кто-то из женщин рабочих согласился давать немного грудного молока. Но через несколько дней перешли целиком на коровье.
Мальчик начал спать, и мы всю ночь спали. А за меня взялась тетя Дуня. Ходила такая женщина-старушка, зарабатывала стиркой, уборкой. Она меня как-то успокоила. Посоветовала пить чай с молоком, есть понемножку селедочку, и аппетит тогда вернется. Действительно, прошла эта сухость во рту, и я начала понемногу приходить в себя, что-то есть.

Спустя, наверное, месяц, точно не помню, пришли вести из Ашхабада. В ночь, когда случилось землетрясение, Давид ночевал у своей сестры. Проснулся, услышал гул подземный и только успел встать в проеме дверей, как стены рухнули. Покалечились сильно его сестра и зять, а две девочки-племянницы были убиты насмерть. Они спали на кровати возле стены, которая обрушилась на них. Только Давид остался невредим и откапывал из развалин своих близких.

Давид Тер-Аванесян, 1957 г.
Спустя три месяца, в конце 48-го года, в Пушкине праздновали 25-летие лабораторий. Были все вировцы в большом зале. Пришел и Давид, меня видел, но не подошел, не поздоровался. На этом надо было поставить точку. Всё, что было после, - только боль и страдания от постоянного травмирования, от черствости, непонимания. По образному выражению одной дамы, сердце было проколото вязальными спицами. Но мне надо было работать. Не было покоя и дома в этот отпуск (после рождения ребенка). Близость учреждения сказывалась, приходили домой с разными вопросами, звали давать интервью корреспондентам (каучуконосы были тогда в моде). А была осень, сырая, холодная, и требовалось тепло и покой. И всё же выполняла правило - гулять с мальчиком каждый день, в любую погоду. Прибегала домой в перерыв, заворачивала ребенка в одеяло и выносила на руках во двор, на воздух. Благо это был не город, а парк с высокими деревьями и снегом.

Командировки

Весною же надо было ездить по командировкам. Я просила посылать меня недалеко, не более, чем на 10-12 часов, хотя и это было мучительно. Помню, первая поездка была в апреле в колхоз, не доезжая Тихвина. Сошла на полустанке и "летела" 7 км по лесной просеке, думая лишь о том, как бы успеть на обратный поезд. Совсем не помню, что было в этом колхозе - поле, посев, посадки, разговоры с начальством. Запомнила лишь реку Сясь. Остановилась на берегу. По реке шел ледоход, плыли огромные льдины, и надо было переправиться на лодочке на другой берег. Было еще холодно, и я была в тяжелой меховой шубе. Но я думала лишь об одном - успеть к обратному поезду, вернуться поскорее. Голова разбаливалась. Ведь я была "кормящая мать". А до меня доходили слухи, что Сизов (директор ВИРа) свирепствовал: зачем мне такие кандидаты, народят детей и сидят дома. И я ездила в колхозы, выполняла что-то там, но всегда это было так мучительно. Помню еще одну поездку осенью, но Жене уже было больше года, и он оставался дома с кем-то из своих. Может, это была тетя Варя, она тогда часто приезжала к нам. Должна я была ехать в тот же Тихвин. Сошла на знакомом полустанке. Была уже осень. Просека была вся в золотых листьях. Вначале я справилась об обратном поезде у женщины, жившей там, на полустанке. Она была окружена детьми, и у одного мальчика был большой рваный шрам на щеке. Женщина сказала, что их часто навещают волки, и вот случилось, что волк хватил ребенка зубами. Можно представить мое настроение и весь бег по 7-километровой просеке, в особенности обратно, когда уже вечерело, солнце село, и быстро начинали сгущаться сумерки.

Зоя с сыном и племянником, 1950 г.
А совсем поздней осенью Сизов велел мне ехать в дальнюю поездку. Жене уже было немного более года, и тогда к нам приехала тетя Варя. Поездка была сложная: сначала что-то организовать на кубанской станции, а затем на майкопской. Помню, как беспокоилась о Жене и как невероятно скучала. Но всё же выполнила это трудное задание за месяц. Спустя год или два, уже не помню, Сизов потребовал, чтобы я ехала на одну из этих станций работать там постоянно. С большим трудом отстояла себя, ссылаясь на работу с каучуконосами в Пушкине, которая была успешной. Я получила уже настоящие корнеплоды типа свеклы, наследственно закрепленные. Но пострадала в другом - понизили в должности.

А вскоре и заболела. Жене было уже два года. Мама, Рита и Жорик уехали в Житомир. Мы остались одни. Вдруг ночью просыпаюсь оттого, что сердцу плохо - невероятное сердцебиение. Потом у врача узнала - пароксизмальная тахикардия. И началось... То такие приступы по ночам не давали спать, то какие-то боли в левой стороне груди, давили как бы камни на сердце. Всё это усиливалось к осени и зиме, в сырую погоду - ужасно, вспоминать не хочется. Но я же должна была работать, приходить вовремя. А бывало и так, что и встать не могла.
Т.Я.Зарубайло
А тут опять в институте паника - сокращение. Кого? Конечно же сократили меня. Однако тут уже не выдержал Т.Я.Зарубайло и предложил мне перейти к нему в лабораторию генетики со своей темой. Он тут же всё оформил, и я вновь была в штате. Сизова в тот момент не было, но он вернулся, узнал о таком действии Зарубайло и распорядился забрать у него меня вместе с его, Зарубайло, единицей и вернуть меня опять в лабораторию технических культур, которой он заведовал. Вскоре работа с каучуконосами прекратилась в стране, и мне уже ничего не оставалось, как уйти совсем из института (ВИРа). О чем я совсем после не сожалела.

Вспоминаю, какая царила тогда атмосфера. Ведь это было после знаменитой сессии 48-го года - сплошная лысенковщина. Было скучно и неинтересно. А о Вавилове никто не вспоминал. Молчали даже те, кто его помнил и работал вместе с ним. Нам же, "молодежи", ничего о нем не рассказывали, его работы были в забвении. Не помню, выдавала ли библиотека его труды. Но, возможно, из страха потерять место никто их в библиотеке и не просил, чтобы не навлечь на себя гнев начальства.


Зоя с рабочими ВИРа. 1953 г.

Прееезд в Кишинев

Кишинев, 50-е годы.

Случайно я попала в Кишинев (январь 1954 г.). Академия в Молдавии (тогда еще филиал) прислала письмо в ВИР с просьбой направить к ним специалиста для работы во вновь организовываемом там ботаническом саду. Увидела я этот конверт со знакомым почерком Нины Леонидовны Шаровой. Она тоже была изгнана из ВИРа, и раньше годом уехала в Молдавию. Ухватилась за это письмо и решила: поеду! Ведь мне было всё равно куда. Главное - уйти. Рита, мама и Жорик остались в Пушкине, в том же доме. Но нас переселил директор Захарченко на второй этаж в две комнаты еще раньше, при мне. Грустно было расставаться и ехать неизвестно на что. А мама и Жорик очень плакали, когда увидели поздно, почти ночью, в окно своего дома увозящий нас поезд дальнего следования. Бабушка была к внукам очень привязана. И они между собой были дружны, Жорик опекал Женю как старший. Началась переписка и заочное обучение Жени грамоте. Жорик присылал ему в письмах задания, и Женя все выполнял и отсылал в Пушкин. Это было для нас отвлечение от грустной жизни. В первые два года мы мыкались без квартиры, жили на частных. Летом к нам приезжали Рита с Жориком, потом мама и Варя. И так Женя почти не оставался один. Была большая дружба с Таней Арасимович. Она на три года старше Жени, и они постоянно проводили время в Ботаническом саду почти всё лето. О себе не хочется вспоминать. Было как-то не очень интересно в первое время, но всё же спокойнее, чем в ВИРе. Никто не вмешивался в мою работу, не мешал и не угнетал. Но я всё время искала каких-то новых разработок, новых растений и их применений. Было и много разочарований. Ничего не получалось с "внедрением". Стоило с чем-то дельным выйти в производство, т.е. в колхоз, как обязательно всё погибало. То не посеют вовремя, то не прополют, то не уберут. И все мои усилия были напрасны. Так погибли зимние овсы, их не посеяли в надлежащий срок. Не убрали, не выкопали и не использовали топинамбур. Он загустился и погиб от этого. Загубили семена гибридных томатов (зачем нам много сортов!). И всё в таком роде. А томаты были бета-каротиновые, с высокими вкусовыми качествами, полученные путем межвидовой гибридизации и длительной селекции. О них я написала книжечку, но и ее тоже где-то похоронили на складе.

Самым ярким и интересным было общение с Константином Ивановичем Пангало. Он жил и работал в Тирасполе. О встречах с ним я написала в своих воспоминаниях в книжке, посвященной его памяти. От него я узнала много о Н.И.Вавилове, о настоящем вавиловском ВИРе (он написал замечательно об институте, созданном Вавиловым). Подарил мне всё, что было у него написано о том вавиловском времени и о созданном Вавиловым этом особом учреждении. Экземпляры трудов ВИРа со всеми главными работами Николая Ивановича я тоже получила от Константина Ивановича.

Постепенно я начала интересоваться историей культурных растений. Ведь в Молдавии работали известные археологи (Пассек, Федоров, Рикман). Вначале они мне приносили на определение найденные при раскопках обугленные зерна. Позже я обнаружила отпечатки их на керамических обломках сосудов и на обмазке древних жилищ. Собирая и систематизируя эти материалы, я начала составлять картину зарождения земледелия на юго-западе страны и вывела виды, послужившие основой для хозяйства различных племен - от неолита до Средневековья включительно. Вырисовалась четкая картина развития земледельческой культуры, основанной на определенном, далеко не случайном видовом составе возделывавшихся растений.

Написала об этих находках несколько статей и две книжечки. Но сколько надо было нервов, чтобы преодолеть разные сопротивления начальства в Ботсаду, академии, в издательстве и т.д! Об этом не хочется вспоминать. Никто никогда не помог, а лишь не давали пути, мешали. Достаточно вспомнить лишь все эти разные предзащиты, срывы, закрытия, переводы... Спасла связь с такими же увлеченными ботаниками в других странах, их рецензии на мои публикации. Последние 10 лет, с 1979 по 1989 г.г. я перешла на консультанство, и ко мне меньше цеплялись. Я могла заниматься только своей работой. Писала статьи и публиковала их, главным образом, за рубежом. Но поехать по приглашению я по-прежнему не могла. Не пустили в Голландию, в Англию - всё по тем же непонятным причинам.

А теперь я живу в Англии, но и никто в нашем государстве от этого не пострадал.

Зоя с сотрудниками кишиневского Ботсада, 1960-е годы.

Докторская диссертация

Как я защищала докторскую диссертацию? И что меня заставило пуститься на этот труднейший подвиг? Престиж? Деньги? - Нет! Мне хотелось сама не знаю чего. Надо было как-то закрепить свои исследования в палеоэтноботанике, новом направлении в ботанике, где было не только "палео", оно существовало давно, но и "этно", что было ново у нас. На работе при случае местное начальство меня постоянно шпыняло - "занимаетесь не тем, чем надо, какая археология, какое она имеет к нам отношение?!" А у меня уже накопились материалы по растительным находкам более чем на ста памятниках и, главное, они как-то выстраивались в стройную систему. О них надо было написать, их надо было закрепить. Я попросила отпуск на полгода. Так тогда делали некоторые местные ученые и сам директор учреждения. Для получения отпуска полагалось доложить на совете о своей работе. Докладываю. Буря возражений поднялась. Не давать! Надо переносить Ботанический сад на новое место, какой может быть отпуск! Работать на участке, в поле! 90% работы должно быть уже написано, и лишь тогда отпуск! А у вас сколько написано? Ничего! Не давать уже поэтому! Спрашивается, для чего тогда отпуск, если 90% уже сделано? Не дали. Но шумели долго еще.

Ну, а я со своей гипертонией не могла и домой дойти - разболелась так, что пришлось ночевать у П.П.Семенченко. Но все же как-то, может быть, это была бывшая наша директор Гейдеман, через несколько дней доложили об этом диком шабаше президенту Гросулу, и он "посоветовал" Чеботарю (директору Ботсада) отпуск дать. Тихонько дали.

Зоя за работой в Свиридовке
Вооружилась я своими книжками и бумагами (чемоданчик в клеточку) и уехала в родную деревню весною. А там жить было негде. У моих тетей Вари и Сени (Соколовских) была одна комнатка в хате, было очень тесно, и располагалась я на краешке стола, стараясь не слушать их разговоров и частых споров. Тетя Сеня взывала к Варе: "Мовчи, бо вона пише якусь священну книгу". Пришлось искать "кабинет" для работы в другом месте. Поставила стол в садике под кустами сирени. Здесь мешали только куры. Они взлетали на стол и пачкали мои бумаги, стоило только на минуту отлучиться. Мешали и разные случайные посетители. Тётин двор был в центре села, рядом - магазины (два). Они часто бывали закрыты по воле продавцов, и приходившие в них люди заходили к тетям переждать, поговорить или оставить какие-то свои пожитки. Наконец, пришлось удалиться дальше - в лес, что за их усадьбой, над яром, рядом со скифским городищем. Облюбовала в чаще огромный пень от спиленного дуба и на нем раскладывала свои бумаги, карточки и садилась сама. Здесь помех не было. Но вокруг цвела весна, пели соловьи, синели коврами пролiски. Писание всё же продвигалось здесь.

Должна была сдать в издательство книжку в конце года. Были какие-то особенно трудные главы. Переделывала, возвращалась к ним много раз. В конце концов, осенью, в октябре, возвращалась с тем же чемоданчиком в клеточку, в котором была почти готовая рукопись. Далее, надо было ее перепечатать на машике. Поиски машинистки и расходы по оплате ее - всё за свой счет. Далее, фотографии и рисунки. Опять расходы, т.к. оплачивала всем всё из своего кармана. А он был, в общем-то, очень тощ.

Преодолела и это, понесла в издательство свое творение, надеясь, что книжка будет солидная, красиво оформленная, а мои рисуночки и фотографии эффектны. Как раз в это время получила книжку "Paleoethnobotany", изданную в Англии автором J.Renfrew (1973, London). Захватила и ее с собою показать в издательстве, как выглядят подобные работы. Издана эта книжка на прекрасной бумаге, превосходные четкие рисунки, карты. Материал расположен не скученно. От книги исходил какой-то особый запах чистоты и простора.
Но взглянуть на эту книжку редакторша не пожелала. "Мало ли как издают за рубежом, мы так издавать не можем и не будем. Не надейтесь, что у вас что-то подобное получится". И пошло, и пошло. Открытое, явное недоброжелательство во всем. И бумага дана плохая, и никакой помощи в оформлении рисунков, и обложка мягкая, мнущаяся. А главное, дали редактора очень слабого, юношу, совсем не специалиста в этой области. Мне приходилось ему всё объяснять, учить, т.к. все его замечания были совсем не профессиональны. Он мне ничем не мог помочь - убеждалась в этом постоянно.

А время шло. Работа редакторская была отложена. Помню, что в 1974 году, после моей поездки в Польшу на съезд палеоэтноботаников, привезла какие-то новые данные, которые необходимо было включить в рукопись. Всего речь шла о нескольких строчках, очень существенных, которые надо было вставить, ведь всё равно рукопись лежала без движения. Что тут поднялось! Была подана жалоба письменная директору издательства, шум был невероятный, и на этой жалобе была поставлена резолюция: "таких работ в издательство больше не принимать".

Книжка вышла аж в 1976 году, плохо изданная, в мягкой обложке, со многими опечатками, ошибками. Каждый раз, когда обнаруживала их всё новые и новые, мое сердце сжималось, и это заставляло страдать невероятно. И всё же мне она очень помогла. Я ее разослала всем, кому это было как-то понятно и интересно, и, главное, на нее появились рецензии за рубежом. Рецензии очень положительные. Они были в разных журналах в Англии, в Праге, Варшаве, в Германии и еще где-то, не помню где. В дальнейшем они мне очень помогли и спасли мое положение. Так как книжка всё же была не полна и в ней было много ошибок, я решила сделать более совершенный вариант и представить его как диссертацию. Отдала книжку опытной редакторше, и она внесла много исправлений.

А время было такое: ВАК (Всесоюзная аттестационная комиссия) начал сильно свирепствовать, были утверждены новые строгие правила, и никто не решался подавать свои работы на защиту. Но у меня же том был уже готов, и его надо было доложить на ученом совете.

Это был уже 1976 год. Слушание моей работы было назначено на какой-то день на 9 часов утра. Кроме наших ботаников, пришли археологи и мои приятели из других учреждений. Все сидели в зале, ждали, но совет не начинался. Директор кого-то вызывал по очереди и ничего не объявлял, и после я узнала, что он решил все же не слушать, а работу, как негодную, сразу отклонить. Длилась такая торговля два часа. Все устали ждать. Ну а я, в каком была состоянии? Наконец кто-то вмешалась, кажется, опять Т.С.Гейдеман, и решили слушать.

После моего выступления (плохого, т.к. измучилась) посыпались вопросы - совершенно глупые, непрофессиональные, но я терпеливо отвечала, по сути разъясняла, что такое неолит, почему у меня нет данных о земледелии в палеолите и т.д. В общем, в конце концов, совет одобрил работу, но посоветовал доработать, внести поправки (их я не делала, т.к. это было не нужно, но на словах согласилась). Ведь нужна была бумажка о том, что совет рекомендует. И ее мне в конце концов выдали.

А что дальше, где же защищать работу?

Том был переплетен, кажется, дважды переделывала переплет, потому что послали в какую-то неудачную мастерскую. Тоже была возня, а время всё шло. Наконец, в приличном переплете этот "кирпич" я послала в ВИР. Вернее, отвезла сама. Но совсем не помню, кому отдала. "Кирпич" оказался у М.М.Якубцинера, но это уже было позже. Кстати, о "кирпичах" этих. Переплет пришлось переделывать, и груз четырех "кирпичей" вместе был для меня очень чувствительный. А я ведь существовала со своим врагом внутренним - гипертонией. А тут пришлось их куда-то нести, везти, ждать на улице и ловить такси. И опять поднимать, переносить эту тяжесть.

То же, но еще более тяжело и чувствительно, было с авторефератом. До его печатания я дошла позже, аж в 1978 году. Чтобы его напечатать, надо было пройти уйму каких-то учреждений, преодолеть много отвергнутых просьб моих. И, наконец, он был взят в печать в какой-то типографии, кажется, в "Партиздате". Когда же были готовы все 200 экземпляров, то опять получился груз для меня неподъемный. Выдали, и я очутилась за запертыми воротами типографии на улице довольно пустынной. До дома далеко и в гору поднять этот груз и нести я была совсем не в силах. Стояла и ждала случайную машину несколько часов. Вот так было всё время. Но и это еще не всё. Позже в само это "творение" понадобилось внести какую-то поправку - указать учреждение или что-то в этом роде. Ее впечатать - сложная, непреодолимая морока. Кто-то, имеющий доступ к печатным органам, здесь уже сжалился и помог. Кажется, спасла положение моя бывшая аспирантка, Таня Мурзина. Строчка была напечатана типографским способом, и затем я ее вклеивала во все 200 экземпляров - вот так соблюдались требования ВАКа, а он всё продолжал свирепствовать и издавать новые и новые правила и требования для докторских защит.

Что же было дальше? Ждала ответ из ВИРа. Он, наконец, пришел.

Ведь всю свою деятельность по палеоэтноботанике я начинала под влиянием вавиловских теорий, его постоянного интереса к археологическим данным, т.е. к фактическому материалу по истории культурных растений - результату деятельности человека. Здесь мне казалось, что после "мудрых" высказываний Чеботаря по поводу моей деятельности никаких сомнений уже не будет.

Но ВИР молчал. И наконец-то пришло письмо-отзыв, подписанное известным старым вировцем Суворовым. По его мнению, работа по своему профилю "никакого отношения к ВИРу не имеет". Замечательно, не правда ли! Позже дошли до меня сведения еще и другого характера: в ее приеме отказал бывший директор ВИРа Д.Д.Брежнев. Причина уже была похожа на сплетню - моя фамилия ассоциировалась у него с другою, с Д.В.Тер-Аванесяном, человеком, с которым они, по выражению одной дамы, как матерые волки боролись за власть, т.е. за пост директора в этом учреждении. Таким образом, "кирпич" возвратился ко мне обратно. И что мне делать дальше?

Опять подала, уже в Кишиневе, в наш новый академический ботсадовский совет по защитам докторских диссертаций, уже по новым правилам. И вот помню совет, где должен был состояться прием моей работы на очередь к защите. Здесь, казалось, уже всё должно пройти. Работу я "основательно переделала и дополнила", как советовал А.А.Чеботарь. Хотя его тезис долгое время был таким: "В ВАКе работа не пройдет, она слабая, хотя я ее не читал". А он ведь был членом ВАК. Разумеется, я ничего не переделывала и не переписывала, "кирпич" оставался нетронутым. Но я продолжала свои исследования. Ведь материалы с раскопок и из разных районов продолжали ко мне поступать. Их я отрабатывала, включала в статьи, в отчеты. В 1975 г. на Всемирном ботаническом конгрессе докладывала о них и имела успех. С 1976 года начала постоянно вести исследования в Крыму, участвовать в раскопках в Херсонесе и собирать новые материалы по Крыму. Я их надеялась представить в виде публикаций при защите.

Что же произошло на этом заседании? Первым стоял доклад М.Агаева, о его диссертации, которую где-то провалили и прислали в Молдавию на пересмотр. Собрался полный совет. Докладывал он прекрасно, и я поняла, что работа его очень содержательная, новая и интересная. Проблема популяций - нелегкая. Но Чеботарю было дано задание сверху - провалить. Вели себя он и его приспешники совершенно дико, грубо. Кричали на Агаева, пугали, но никакого настоящего, научного разбора работы не делали, т.к. не могли - не тот их уровень. Я не выдержала и выступила в защиту этой работы. За мной последовали еще двое из совета - Гейдеман и Лидия Петровна Николаева. За ними зашевелился еще кто-то из посторонних членов совета. И в итоге на голосовании большинством в один голос Агаев был спасен.

Когда же перешли к следующему - моему вопросу, директор пошептался с ученым секретарем, и тем было сказано, что представленную к защите работу З.В.Янушевич принять не можем, потому что она не по профилю нашего совета.

Опять, спустя какое-то время, возник Ленинград, но уже Ленинградский университет. Агаев взялся узнать у них на кафедре о возможности защитить там. Потянулись вновь дни и месяцы. Там возник некто Шмидт, зав.кафедрой ботаники, которого опять смутила археология. Всё опять пошло по новому кругу. А тем временем новый ВАК спохватился, что совет по защитам в Молдавии существует уже более двух лет и ни одной докторской в нем не защищено.. Закрыть совет! И на очередь никто не поставлен. Закрыть, закрыть! Тут вспомнил Чеботарь обо мне. "Давайте вашу работу, пропустим быстро, без задержек. Она же очень хорошая, давно апробирована, а какие замечательные рецензии вышли за рубежом на вашу работу! Она легко пройдет в ВАКе".

Опять началась суета по сбору разных бумажек и справок, поиски ведущего

Учреждения. Тут спас уже Ленинград, университет, кафедра ботаники. Миняев написал отзыв, и его, наконец, прислали. Что-то там возражал Шмидт, но как-то обошли его. Теперь оппоненты: надо троих. Взялась Т.С.Гейдеман, написала отзыв. Попросили В.М.Массона - согласился, и Нина Леонидовна Шарова вспомнила Н.А.Базилевскую, написала ей, та тоже согласилась. Казалось, уже всё окей. И вдруг выясняется, что Т.С.Гейдеман не имеет права быть оппонентом, т.к. была членом совета по защите докторских, и, по правилам ВАКа, не имела права давать отзывы и выступать оппонентом в своем совете. А она уже отзыв написала, работала над ним, читала диссертацию. Что же делать? Больше никого не осталось, кто бы мог дать законный отзыв. Опять отсрочка всего. И тут встречаю на углу возле своего дома Шаларя. Вспоминаю, что он же доктор, зав.кафедры ботаники в университете в Молдавии и, кажется, член ВАКа. Спрашиваю, оказывается, может, имеет право. Прошу. Соглашается, но надо дать ему работу и тот же отзыв, который написала Т.С.Гейдеман. Как будто спасено положение.

Еще была переписка с Базилевской, какое-то было перенесение сроков неоднократное. Она обиделась и сказала, что откажется, не приедет. Вот такая была свистопляска. А еще же была рассылка автореферата за месяц до защиты, тоже по каким-то драконовским правилам. И это было преодолено. Отзывы начали поступать удивительно быстро от людей, знавших меня по работе, и от совсем не знавших, но все были интересные и, в целом, положительные. А тут вылез опять мой внутренний враг - гипертония. Помогала мне всё это перерабатывать, писать, печатать только Майя Григоровская. Сидела у меня до поздней ночи и всё время что-то делала. Еще таблицы, фото... Их надо было исправлять, клеить, монтировать - всё это взяла на себя Майя.

Наконец назначен день защиты. Прибыли оппоненты. Встречала Базилевскую Нина Леонидовна Шарова и моя сестра Рита. Где-то они ее устраивали в гостинице, кормили. В.М.Массон был на попечении археологов, П.Шаларь же был местный. А мой враг подступал всё ближе. Был март - время всегдашних кризов и рецидивов гипертонии. В день защиты утром голова совсем пустая, и я вся дохлая до предела. Но едем заранее в зал заседаний на Академической улице. А там уже добрые помощники без меня развешивают карты и таблицы - Павел Семенченко и Аркадий Ткаченко. Хорошо, что всё это было пронумеровано. Но я... дохлая. Рита что-то заставила меня съесть, выпить, сделала мне прическу, накрасила губы. Стою у окна и жду. Что будет, то и будет. Все прибыли - оппоненты, и совет тоже в сборе. Есть кворум. Дают мне слово после всех формальностей, и вдруг на дворе, вижу, повалил снег, да такой густой, прямо стеною. И, о чудо! мне стало легче, как будто какая-то тяжелая гора с меня свалилась. Болезнь отпустила, и голова моя просветлела, я начала говорить. Но всё смотрела на Нину Шарову, а она мне кивала слегка в знак того, что всё так. Я говорила хорошо, как надо. И так все 40 минут доклада она меня "вела".

Зоя после защиты диссертации 11 марта 1979 г.

Публики в зале набилось много, были не только члены совета, но и сотрудники и просто слушатели - сотрудники других институтов Академии и совсем незнакомые, посторонние. Где-то во втором или третьем ряду сидели Рита и Нина, мои главные болельщики. Оппоненты очень порадовали своими выступлениями, а Массон даже вызвал смех: "вот сколько у автора показано материалов по истории пшеницы и ячменя! Какие богатые материалы по раскопкам! В Таиланде в пещере нашли семена огурца и уже трубят на весь мир об этом. Но ведь на огурце цивилизацию не построишь. Здесь же богатейшие коллекции ископаемых пшеницы и ячменя". Слова эти многие запомнили и при встрече мне их повторяли, даже совсем незнакомые люди. Улыбались и говорили - "цивилизацию на огурце не построишь".

Болезнь тяжкая, депрессия навалилась на меня. Была одна. Жила в квартире Нины Леонидовны Шаровой. Наконец Майя (Григоровская) увезла меня в Крым, в Херсонес. Там я поселилась в "домике маячника", на втором этаже. Ждала своих - Риту, Женю, Жору. Они же повели меня к врачу, который лечил гипертонию физкультурой, зарядкой. Много лежала, работать не могла, но по утрам у моря зарядку делала. Приходила медсестра делать массаж. Мои уехали в мае. А я прожила там до июня и позже переселилась в Свиридовку, в свою хатку. Там тоже бывало очень плохо. Долго выпутывалась. Отпуск взяла за свой счет.




Утверждение прошло быстро, осенью, и чуть ли не на второй день директор сказал: "у вас больничных больше, чем у всех сотрудников вместе взятых, мы решили перевести вас в консультанты". Я согласилась, не зная, не думая о своих правах. И еще 10 лет провела на работе, но уже свободной, не ходила туда к определенным часам, многое делала дома за столом. Гораздо больше, чем когда надо было ехать к 9-ти, не опаздывать. Каждый год по два-три раза ко мне приезжала Нана Русишвили из Грузии, привозила свои кавказские материалы, и мы их обрабатывали у меня дома за столом. И Цветана Попова из Болгарии тоже приезжала со своими болгарскими находками по несколько раз в течение года. Всё мы обрабатывали у меня дома за столом, делали рисунки, сопоставляли с литературными данными, обобщали и писали статьи. Особенно трудно было мне разбирать писания этих девочек, т.к. они недостаточно хорошо знали русский язык, и мне приходилось постоянно расшифровывать их писания. Но я всё это, в конце концов, доводила до ума.

Воспоминания М.В.Григоровской о Зое Васильевне Янушевич

Майя Григоровская с Зоей.
С Зоей Васильевной я была знакома почти 40 лет. Сейчас, по прошествии этого времени, я четко понимаю: именно Бог послал мне на пути этого чудного человека, потому что встреча с ней решила всю мою дальнейшую жизнь. Это истинная правда, и я не раз говорила Зое Васильевне об этом.

Мы встретились с ней весной 1966 г. Тогда я училась заочно в Кишиневском сельскохозяйственном институте и пришла в Ботанический сад Академии наук Молдавской ССР устроиться на работу. Директор направил меня в отдел культурной флоры, которым заведовала Зоя Васильевна. Она подробно расспросила меня о моей предыдущей работе, учебе, семейном положении, а затем сказала, что ей нужен лаборант. Рассказала, какие будут обязанности, и спросила, согласна ли я выполнять такую работу. Зоя Васильевна мне очень понравилась, и я тут же написала заявление о приеме на работу. Тогда я еще не знала, что буду работать непосредственно с ней. Как я благодарна Богу за это! Сказать, что я научилась многому, недостаточно. У нее я научилась всему! В ней поражало все: интеллигентность, обаяние, предельное спокойствие, сдержанность, доброжелательность, готовность всегда помочь. Общаться с ней было одно удовольствие. Я с первых дней привязалась к ней, как к родному человеку, и эта привязанность осталась на всю жизнь.

В отделе под руководством Зои Васильевны работало 4 научных сотрудника, 4 лаборанта и 10 рабочих. Экспозиция отдела занимала 3 гектара. В ней были представлены культурные растения и их дикие сородичи по семействам. Так, в коллекции томата насчитывалось более 400 образцов, фасоли — 160, бобов — 148, много других культур. Обширной была и коллекция ягодных: винограда было 240 сортов, смородины — 125, земляники — 100 и еще разные. Коллекции постоянно пополнялись, поэтому объем работы был очень большой. Зоя Васильевна поручила мне продолжить работу по получению новых гибридов и сортов томата с повышенным содержанием бета-каротина в плодах. Мы скрещивали сорта томата с различной окраской плода между собой, а также с дикими видами. Затем в нескольких поколениях изучали полученные гибриды и отбирали формы, соответствующие поставленным целям.

Томат сорта Аурит ("Хурма")
Когда я приступила к работе, Зоей Васильевной уже вывела новый, оранжевоплодный, столовый сорт томатов, который находился на государственном сортоиспытании. Его испытывали на 26-ти Госсортоучастках СССР. И мы как оригинаторы должны были в течение 3-х лет снабжать эти сортоучастки семенами для испытания сорта в этих регионах. Плоды этого сорта были крупными, массой 125-300 г, оранжево-розовой окраски, мясистыми, очень лёжкими. В них было мало семян, поэтому, чтобы собрать семена для 26 сортоучастков, нам приходилось перерабатывать 2,5-3,0 тонны плодов. Была проделана огромная работа, но по результатам госсортоиспытания сорт был районирован только в Молдавии. В других регионах не оценили его вкусовых качеств, зато он полюбился огородникам-любителям и вскоре стал выращиваться во всех республиках СССР. Назвали сорт «Аурит», что в переводе с молдавского означает «Позолоченный». Его и сегодня высоко ценят огородники-любители и широко выращивают в Молдове, Украине, Крыму и других республиках. Правда, любители его «переокрестили», и в настоящее время он районирован в России под названием «Хурма». Сейчас на рынке плоды сортов с оранжевой окраской ценятся в 2 раза дороже! Понадобилось 30 лет, чтобы работу Зои Васильевны оценили по достоинству и всенародно.

Но работа того стоила. Она была очень увлекательной, и мы с Зоей Васильевной пропадали там день и ночь. Вскоре, под руководством Зое Васильевны, я защитила дипломную работу по этой тематике и стала работать как соискатель над кандидатской диссертацией. За 10 лет было получено, изучено, отобрано и испытано множество межвидовых и межсортовых гибридов с повышенным содержанием бета-каротина в плодах. В результате длительной, кропотливой работы нам все же удалось получить линии, сочетающие скороспелость, низкорослый куст и высокое содержание бета-каротина в плодах. Это были очень перспективные и ценные в хозяйственном отношении формы. Они превышали районированные сорта по содержанию бета-каротина в 5 с лишним раз. Сегодня бета-каротин считается одним из мощнейших антиоксидантов.

Это было большой нашей победой, но новое всегда воспринимается в штыки. Было потрачено много мытарских лет на станционное, конкурсное, производственное испытание. Были получены серебряные и бронзовые награды на выставках разного уровня, но нашим гибридам так и не присвоили статус сорта. Как нам было сказано потом — из-за того, что Зоя Васильевна не хотела делить авторство с бюрократами, не имеющими к этому огромному труду никакого отношения. И правильно, потому что сама Зоя Васильевна была удивительно скромным человеком. Она никогда не разрешала включать ее в соавторство даже статей, касающихся нашей общей тематике. Она искренне не понимала, как авторами одной статьи могут быть 16 человек и как может директор учреждения возглавлять этот список.

С внедрением в производство этих сортов были и курьезы. Каждый год инспектура Госкосмиссии по сортоиспытанию проводила совещания, на которых решался вопрос о внедрении сорта в производство или о его снятии. И вот, на одном таком совещании председатель Госкомиссии, известный своим пристрасием к спиртному, говорит о нашем новом гибриде под названием «Каротиновый»: «Что это за помидор, если он сладкий?» Тут из зала кто-то из наших болельщиков сердито выкрикнул: «Конечно, чтоб опохмелиться нужен кислый помидор, а еще лучше соленый огурец». Сорт отклонили, однако им заинтересовался секретарь ЦК Молдавии, и по его просьбе мы провели дегустацию в столовой ЦК. Вспоминать об этом унижении даже сейчас неприятно. Зоя Васильевна (одетая по просьбе заведующей столовой в белый халат), ученый с мировым именем, рассказывает о высоких вкусовых качествах наших новых сортов бесстыдно жующим в это время работникам ЦК, которые, с полными ртами, просто сидели и кивали. Я была готова забросать их нашими же плодами, которые заведующая столовой разложила по корзинам, чтобы члены ЦК забрали их по домам. Конечно же, ничего после этой дегустации не изменилось, хотя потом к нам регулярно присылали водителя за плодами.

Чем больше я углублялась в работу с томатами, тем больше Зоя Васильевна углублялась в палеоэтноботанику, которой посвящала все свое свободное от основной работы время. Ее исследования в этой области официально в Ботаническом саду не признавались, и начальство не желало включать их в план работы учреждения. Тематика была признана официально лишь после того, как Зоя Васильевна защитила докторскую диссертацию. К этому времени она была признана высококлассным специалистом в области палеоэтноботаники за рубежом и стала членом европейского совета по палеоэтноботанике. Иностранные ученые обращались с вопросами, касающиеся этой тематики, в Академию наук СССР, а оттуда их переадресовывали в АН МССР, к Зое Васильевне, так как она оказалась единственным специалистом в СССР в этой области. К ней также обращались за помощью в определении видового состава ископаемых остатков культурных растений археологи из всех республик СССР. Лишь после того, как она самостоятельно добилась такого признания, тему включили в план работы. В Ботсаду была очередная реорганизация, и Зою Васильевну перевели в отдел палеоботаники.

Зоя Васильевна была настоящим ученым, постоянно в поисках. Ее эрудиция поражала — на любой вопрос ответ всегда был исчерпывающим. Круг ее научных интересов был очень широк, но красной нитью проходила история культурных растений. Все ее исследования были на стыке наук и касались ботаники, генетики, селекции, истории, интродукции, географии культурных растений, археологии и др. Поэтому они встречали жесточайшее сопротивление консервативных ученых. Работы по селекции томата на повышенное содержание каротина в плодах, а также палеоэтноботанические исследования в Союзе проводились впервые. Результаты исследований по селекции томата были обобщены в монографию «Новые формы томатов», которая была издана в 1972 г. Эту работу высоко оценил П.М.Жуковский – корифей ботанической науки. Он написал ей: "Благодарю Вас за ценный подарок, — Вашу отличную книгу. Вы стали настоящим маэстро в ботанике и селекции".

Было опубликовано множество статей, буклетов и прочего, за которым стоял труд печатания на машинке, редактирования и многократного перепечатывания или исправления ошибок. Ведь мы сами были и машинистками и редакторами и корректорами. Эта техническая работа отнимала массу времени и сил. Но все преодолевалось во имя науки. Науку она творила, как спокойную, величественную музыку. Было приятно наблюдать, как она писала, увлекаясь каждым фактом, как особой реликвией.

Несмотря на такой высокий статус в науке, Зоя Васильевна была очень простой и доступной в общении. Разговаривала на равных, уважительно выслушивая собеседника. Ее очень любили и рабочие и технический персонал, и все ее распоряжения выполнялись не потому, что ее боялись, а потому, что стеснялись не выполнить. Сотрудники, можно сказать, ее обожали. В отделе всегда царила дружелюбная атмосфера. Мы часто бывали у нее дома. Зоя Васильевна очень не любила формальных отчетов, и когда подходил срок их сдачи, она нервничала и хотела как можно быстрее от них избавиться. Однажды она долго болела, а подходил срок сдачи пятилетнего отчета. Мы все, сотрудники, пришли к ней домой со своими писанинами и под руководством Зои Васильевны стали вместе обобщать отчет по отделу. Было нас человек шесть. Кто печатал на машинке с русским шрифтом, кто на машинке с латинским, кто клеил… В это время к Зое Васильевне пришел врач- невропатолог. Он был вызван участковым врачом, потому что участковая уже не имела больше права продлевать больничный лист. Врач косо на нас посмотрел, закрыл дверь, поговорил с Зоей Васильевной и очень быстро ушел. Пришел в поликлинику и написал в карточке: «Больная здорова, одетая. Сидит в халате. В квартире много людей, работает какая-то подпольная типография». Больничный не продлили, а участковую чуть не уволили.

Когда писали следующий пятилетний отчет, был другой казус. Все сотрудники сдали материалы и ушли, а Зоя Васильевна как заведующая должна была все обобщить. Увидев ее состояние, я вызвалась помочь, и мы остались после работы всё доделать. Зоя Васильевна, нахмурившись, писала, показывая всем своим видом, что ей эта работа не по нраву. Я печатала и время от времени вставляла какую-нибудь смешную фразу, чтобы отвлечься от этой рутинной работы. Мы так увлеклись, что когда посмотрели на время — уже 23.00. Быстрее домой! К двери…, а сторож закрыл ее снаружи на ключ. Что делать? Открыли при помощи топора, предупредили сторожа и ушли.

Столько было вместе проработано, сделано, пережито! Мы постоянно общались и во время совместной работы и после. Было много всего, но я всегда чувствовала рядом надежного друга, которому можно все честно рассказать и даже поплакаться. Именно друга. Как это чудесно! Чтобы все описать не хватило бы и отдельной книги. Где сегодня встретишь столько честности, искренности, деликатности, такта, глубокого участия, преданности? Еще и еще раз благодарю Бога, что подарил мне эту милость — встретить Зою Васильевну на этой Земле.

ПРИЛОЖЕНИЯ. Из далекого прошлого. Как маму судил ревтрибунал.

Мама Зои, Наталия Васильевна Соколовская, на фоне школы в Новой Гребле. 1913 г.

Мама была учительницей в селе Новая Гребля в годы революции. Начала она там работать еще до нее, в году 1913-м или 14-м. Когда она поступила в это село на работу, эта четырехклассная церковно-приходская школа раньше находилась в старом запущенном доме. Дети тоже были в запущенном состоянии.

Но мама попросила помощи, и земство построило новое красивое здание для школы. В нем была и квартира для учителя-заведующего. Эта школа стоит и сейчас, она типовая по архитектуре, красивая.

О том, как мама пожаловалась местному помещику. (* на самом деле он был не помещиком, а просто землевладельцем) Сергею Филипповичу Терешкевичу на плохую успеваемость детей из-за того, что дети приходят на уроки голодными, я уже писала. Этот помещик присылал бесплатные завтраки в школу вплоть до самого 1917-го года.

В 1918-ом году в школе многое изменилось. Перестала исполнять свои обязанности истопница и уборщица. Она "загуляла" с солдатами. Сказала, пусть барыня, т.е. учительница, сама топит и убирает. Мамины призывы к ней не действовали, и пришлось ее уволить. Тут-то и началось. Она подала жалобу в ревтрибунал на барыню-эксплуататоршу, и был устроен суд над ней. Мама рассказывала, что вошла она в зал, где собрались судьи и зрители. На нее обратились сотни ненавидящих глаз. Зал был набит до отказа солдатами, защитниками этой женщины. Во всех глазах горела злоба и ненависть, жажда растерзать. А мама жила там одна. Отец мой, офицер, был еще на фронте 1-ой мировой войны. Это знали. Мне был год с чем-то, и приезжал какая-то из маминых сестер из соседнего села Свиридовки нянчить ребенка, помогать ей.

После предъявленных обвинений маме все же дали слово. И она, не растерявшись, начала рассказывать им, что такое новая власть. Рассказывала то, о чем мечтала тогда наивная интеллигенция, - об учении Маркса-Энгельса (о Ленине в те времена еще не очень много знали). Главный мотив ее выступления был - что власть теперь принадлежит народу, и надо всем прежде всего трудиться на тех местах, на которые они призваны. Она учит бедных крестьянских детей, помогает им стать образованными, выйти в люди, и Ульяна (так, кажется, звали ту женщину) должна ей помогать, создавать нормальные условия для учебы этих детей. А что же будет, если она, учительница, займется посторонним делом и забросит обучение детей?

Постепенно настроение в зале менялось. Начали раздаваться возгласы - пусть говорит! дать ей еще слово! Злоба в глазах стала стихать, затухать. Мама говорила два часа, а потом ей задавали вопросы. Отвечала на все в просветительском духе. Мама поняла, что эта толпа совершенно дикая, необразованная, и терпеливо отвечала на все их вопросы, разъясняла то, чего они не понимали...

Чем всё кончилось? Ее оправдали, но дома с нею сделалась истерика, не могла спать, и вскоре пришлось уехать из этого села. Возвратилась в свою родную Свиридовку, тоже в школу, но здесь была школа большая, и были старые, очень уважаемые в селе учителя (семья Головко с женою и другие).

Василий Ипполитович Янушевич, офицер царской армии, отец Зои, ее мама Наталия Васильевна с маленькой Зоей на руках. Свиридовка, 1917 г.

Усадьба Терешкевича

Усадьба Терешкевича. Фото 80-х годов.

Впервые я попала в его дом зимою на какой-то вечер, мне было лет семь, не более (1923 год?). В зале выступали дети, что-то изображали в костюмах стрекоз и бабочек с крылышками и пели. Это было вечером, и после концерта мы возвращались по заснеженной дорожке через двор Каленика, так же, как ходили обычно летом. Видимо, в этом доме был тогда детский дом для беспризорных детей. Но дети были чистые, хорошо одетые. После концерта всех кормили ужином. Запомнила, что это был настоящий вкусный ужин (котлета, пюре и соленый огурец). Мне показалось всё, что там давали, очень вкусным, и вся обстановка в доме уютной.

После, уже в годы, когда я часто гостила в Свиридовке, я постоянно ходила на реку мимо этого дома, через его усадьбу. Там уже был другой состав детей, это были "дефективные дети", несчастные создания. Больно было на них смотреть. В последние годы дом куда-то перевели или расформировали. Он оказался совсем пустым. Но его еще охраняли. Были сторожа (один из них - Василь Коваленко), охранявшие его по очереди. И всё же его умудрялись ломать и постепенно растаскивать. Сейчас он уже без окон и дверей - одни стены, только остов, утопающий в зарослях бурьяна. Местные учителя и просто посторонние, приезжавшие в село люди, пытались как-то спасти дом от разрушения.
Ведь дом красив: два этажа с двумя балконами, отделанными резьбой по дереву. Много комнат, просторно. Над окнами такие же деревянные резные наличники. Стоит на небольшом возвышении, окружен плодовым садом, сейчас уже, увы, полностью запущенным, со многими усохшими яблонями, грушами. За годы пользования домом детское учреждение никаких посадок в саду не производило. Аллеи не расчищали, сухие деревья не убирали. От дома, если спуститься с горки, вела аллея к реке. Она была обсажена бальзамическими тополями в начале пути, а далее - белой акацией. Сейчас эти деревья погибли. Осталось 2-3 тополя, а от акаций лишь едва заметные пни в редких местах. Уцелело несколько старых, очень мощных дубов возле самого дома. Но и они уже сильно суховершинят.

Рядом с домом и немного поодаль можно еще видеть остатки полувысохшего и заболоченного пруда. Видимо, здесь была целая система прудов. Они располагались в несколько ярусов, и вода из самого высоко расположенного перетекала в более нижний и затем уже в виде ручейка направлялась к реке. Говорят, что назначение этих прудов было очень интересным. В них разводили особую породу лягушек, которых подавали к столу хозяина. Сейчас лягушек можно еще наблюдать там, у старого пруда. Та ли это порода, пережившая все эти годы, не знаю.

Кто же был хозяин имения? А оно ведь и имело название - "Отрада". По существу, это была дача - большая, просторная и благоустроенная. Большой просторный дом, окруженный плодовым садом, прудами, были аллеи, обсаженные сиренью, жасмином, розами. Я выяснила, что владелец этой дачи пахотной земли в селе не имел. У него был лишь участок земли возле дома около 1-2 га, где были еще и хозяйственные постройки - амбар, конюшни и еще что-то. Всё это принадлежало Николаю Филипповичу Терешкевичу, председателю земской управы. Местные старожилы рассказывали мне, что Николай Филиппович не был скупым. Он часто помогал деньгами и не требовал отдачи долга. Его сестра, Ольга Филипповна, шефствовала над школой, учила детей, заставляла их мыться и содержать в чистоте себя и свою одежду. Устраивала праздники для детей.

Во время революции местные активисты отобрали имение и выгнали хозяина. Всё, что было в доме - мебель, убранство - было разграблено, а Николай Филиппович ушел сам, не вступил ни с кем в споры, и лишь на прощанье сказал: "забирайте всё, но мой ум останется со мной". Мебель из усадьбы Терешкевича можно видеть еще и сейчас в разных сараях селян. Портьеры пошли на шитье юбок, платьев и т.д. В библиотеке было много французских книг, книг просветителей, философов, и ими мостили весною двор от грязи, сдавали в лавку для оберточной бумаги...

Флигель дома Терешкевича. Фото 1970-х годов.

О Терешкевиче и о его усадьбе Зоя писала также здесь.

Природа Свиридовки

В Лохвицкой газете "Зоря" опубликован очень интересный очерк М.Т.Петренко "До витокiв" ("К истокам") об истории села Свиридовки. Мне бы хотелось рассказать немного о природе места, где расположено это село. Помню ее с детства. Она была пышной, особенно весною. Село расположено на выскокой горе, вокруг же него, особенно с востока, сплошь яры, заросшие лесом и травами. Внизу, под горою, раскинулась широкая долина, по которой вьется река Сула со многими своими рукавами, заводями, уходящими в синюю даль. Рано весною берега реки бывают окружены золотистой рамкой цветущих гигантских лютиков - Caltha palustris семейства лютиковых (Ranunculaceae).
Пролiски
В ярах же, когда деревья еще почти голые, особенно на северных склонах, появляются сплошные голубые ковры пролiсков - Scilla siberica (сем. Liliaceae). Они несут впечатление неповторимой свежести, новизны и как бы отражают синеву неба. Размножается это растение луковицами, сидящими глубоко в земле, и до них бывает трудно докопаться. Несколько позже там же начинают цвести фиалки (Viola sp.). Их здесь несколько видов. Куртинки их рассыпаны среди уже зазеленевшей травы, а цветки разной окраски - от почти белых до темно-фиолетовых, в большинстве с особым тонким ароматом. В этом же сообществе начинает цвести и медуница (Pulmonaria offinalis, сем. Boraginaceae - бурачниковых). Характерной особенностью растения является изменение окраски одних и тех же цветков по мере цветения от светло-красной до синей и лиловой. Над ними постоянно вьются пчелы, т.е. это медонос, всё растение обладает лекарственными свойствами, о чем говорит и само его название на латыни. Летом в тех же ярах, теперь уже редко, встречается колокольчик персиколистный - Campanula persicifolia. Этот вид колокольчика отличается крупными цветками синей окраски, он очень декторативен, всегда привлекал собирателей букетов и, может быть, поэтому почти полностью исчез.

Но вернемся еще к реке. Берега ее густо заросли лепёхой. Это аир болотный - Acorus calamus, семейства ароидных. Размножается он корневищами. Вода, там где растет аир, всегда бывает чистая, прозрачная, пригодная даже для питья и, тем более, для купания. Вспомните, какая чистая и ароматная вода Сулы, когда вы плаваете на глубоких ее местах! Свойства аира очищать воду известны людям с глубокой древности. Возможно, что кочевники, неоднократно двигавшиеся по нашей земле, занесли его с востока, ведь лошадям нужна была тоже чистая вода. А родиной аира полагают именно восточные страны. Настои и отвары из корневищ аира издавна используются в народной медицине для лечения многих заболеваний. Зелеными листьями аира в праздничные дни всегда устилали полы и долiвки. В моем детстве перед Троицей специально ходили на урочище Коринське за аиром. Возможно, что и название его происходит от особого обилия там корневищ этого растения.

По берегам Сулы также можно встретить много мяты - Mentha aquatica. Мята имеет многолетние тонкие корневища, а в листьях ее содержится эфирное масло ментол, широко используемое в медицине и в промышленности. Но для этих целей существуют специальные сорта другого вида, мяты перечной - Mentha piperitha. В сообществе с мятой и аиром растут голубые незабудки - Myosotis palustris, а на воде плавают широкие листья кувшинки белой. Кое-где можно еще видеть и сказочно прекрасные ее цветки.
Кувшинка на Суле.
Кувшинка белая - Nymphea alba, занесена в красную книгу СССР, то есть находилась под охраной. Рвать и уничтожать ее запрещалось. Размножается кувшинка корневищами, которые стелятся по дну водоемов, цветки растут на длинных цветоножках, а листья на таких же длинных и тонких черешках. Раскрываются цветки рано утром. Ночью же и в жаркое время дня они бывают закрыты. Семена образуются в многогнездной завязи, которая раскрывается под водою. Латинское название растения взято из древнегреческой мифологии. Цветок его отождествляется с водяной нимфой. Запомните, что сорванные цветки в воде не стоят. Они, лишенные связи с корневищем, быстро увядают. К сожалению, часто молодежь, купаясь, срывает кувшинки в букеты, и тут же увядшие можно их видеть брошенными на берегу... Такое бездумное отношение к растению привело к почти полному его исчезновению.

Там же, но ближе к берегам, на менее глубоких местах, произрастает другой вид того же семейства нимфейных - кувшинка желтая - Nuphar lutea. Листья ее такого же типа, как и у кувшинки белой. Медицинские свойства имеют оба вида этих растений.
В июне на влажных лугах возле Сулы появляются стрелки, увенчанные колосками розовых и лиловатых цветков. Это начинает цвести ятрышник пятнистый - Orchis maculata из сем. орхидных (Orchidaceae). Растения многолетние. Особенность их в том, что на корнях образуются клубни. Обычно их два: один более крупный, другой мельче. На Востоке издавна клубни ятрышника - а их там несколько видов - использовали для приготовления тонизирующих, бодрящих напитков. В прошлом веке напитки эти под названием "Салеп" продавались даже на улицах Лондона в специальных магазинах. Они были очень популярны, в особенности среди малоимущего населения. Клубни содержат крахмалоподобное вещество, витамины, микроэлементы. Для приготовления салепа их привозили из стран Ближнего Востока. Позже салеп был вытеснен кофе.

В двадцатые годы на приречных лугах, я помню, росли дикие гладиолусы (шпажник) - Gladiolus communis сем. Iridaceae. Сейчас они полностью исчезли. Три года тому назад мне удалось найти несколько растений на лугу в глухом отдаленном месте, по дороге в урочище "Павлышино".

Растительность иного типа на юго-западе от села. Если пойти в сторону леса Лаптура и правее от него, к так называемым "Красным Могилам", т.е. цепи крупных курганов скифского времени, то перед глазами откроется картина совсем иная. Земля распахана и засеяна насколько видит глаз, до самого горизонта. Здесь сухо, поют сверчки, пахнет степью. А на верхушках курганов, нетронутых плугом, на ветру колышатся пучки ковыля. Это остатки бывшей здесь степной растительности. Ковыль - Stipa capillata - типичный ее представитель. Неподалеку от курганов протянулись искусственные лесопосадки - лесные полосы, состоящие из дуба, ясеня, акации и других пород, а между ними нашел себе приют зверобой - Hypericum perforatum, сем. Hypericaceae. Растение многолетнее, легко размножается длинными корневыми побегами, образующимися у основания стебля. Цветки ярко-желтой окраски, а когда заканчивается цветение, то становятся бурыми. Листья покрыты многочисленными желёзками, просвечивающимися на свету, отчего они кажутся продырявленными. Зверобой издавна используется в народной медицине как лекарственное растение многообразного действия. Оно обусловлено наличием в цветках эфирных масел, витаминов, аскорбиновой кислоты, каротиноидов и различных бактерицидных веществ. Здесь растения, чувствуется, особенно насыщены ими. Собирать их следует во время цветения, осторожно срезая только верхнюю часть растения на 15 - 20см, разумеется, ножом.

В этих же местах встречалось и другое очень ценное лекарственное растение - цмин песчаный, или бессмертник, - Helichrysum arenarium. Лет десять тому назад мы бродили неподалеку от Степукского леса в поисках грибов. И действительно, нашли среди молодых осин красноголовцы. А в нескольких шагах чуть повыше перед нами открылась поляна, вся густо заросшая цмином. Он был в полном цвету, над поляной кружились пчелы, в воздухе стоял густой, чуть горьковатый аромат. Цмин песчаный - растение многолетнее семейства астровых (сложноцветных). Всё растение войлочно-шерстистое, беловатое. Цветки собраны в корзинки желтого или оранжевого цвета, легко высыхают, сохраняя окраску, за что и названы бессмертником. На зиму надземная часть отмирает.


Возобновляются растения весною от корневых отпрысков. Растение содержит различные биологически активные вещества, используемые, главным образом, при заболеваниях почек и печени. Лечебным сырьем служат цветущие корзинки, то есть верхние части стеблей с соцветиями. Но обычно сборщики лекарственного сырья действуют без ножа и выдирают всё растение целиком, с корнями. В результате цмин исчезает. А та роскошная поляна вблизи степуцкого леса, так поразившая нас своею красотой, в следующем году оказалась глубоко перепаханной. На ней ничего не было посеяно, но и цмин на ней больше не рос.

Технический 20-й век задевает губительным крылом своим Природу и такого тихого, удаленного от какой-либо промышленности уголка. Где-то выше по течению в реку спускают промышленные отходы. Отголоски Чернобыля доползают и сюда. Загрязнение разносится колесами машин и другими путями. Идут разговоры о каких-то таинственных контейнерах, привезенных и зарытых в чаще Лаптура...
Ставший "ничейным" луг на берегу Сулы, так называемое урочище "Криниччина", используется для выпаса сельского стада более тридцати лет подряд без перерыва. В итоге берег реки разрушен, а луг превратился в болото. Раки, которые водились в изобилии в реке еще 15-20 лет тому назад, сейчас полностью исчезли. Исчезли и многие виды грибов в окрестных лесах. Школа могла бы взять под свою опеку растительные богатства, далеко не все еще здесь перечисленные, но еще сохранившиеся, нуждающиеся в охране.

Свиридовка. Весна. Сула.

Кое-что из истории Свиридовки

Из скифских курганов.

На этой территории в 6 – 5 веках до н.э. жили скифы-пахари. Большое городище в Свиридовке – скифское. Оно значится в списке археологических памятников Украины (кажется, 1973 года издания). Большие курганы на «Ведмидцi», которые местные люди называют «красные», а иногда «шведские» могилы, - это скифские курганы-захоронения. Скифскую керамику из нижних слоев вала я сбирала и возила специалистам-археологам, они подтвердили ее происхождение. Керамике же, которая выпахивается ежегодно из верхних слоев того же городища, по их определениям, принадлежит славянам. Занятие скифов на этой территории земледелием подтверждается многочисленными находками обугленных остатков зерна хлебных злаков и семян бобовых растений, найденных археологами во многих поселениях в Полтавской области. Об их видовом составе мне пришлось писать в публикации совместно с проф. Харьковского университета Б.А.Шрамко. В гончарной печи, найденной при постройке дома Заики, коме посуды, была и облицовочная плитка с очень интересным орнаментом фантастические животные и стилизованные растения. Для кого и чего она готовилась? Почему печь была внезапно оставлена?

Зоя Янушевич, 9 сентября 1991 г.

Еще о Свиридовке

Следы старых помещичьих усадеб еще кое-где сохранились. Но так как у меня нет своего транспорта, то видела их очень мало, да и главное, что их уже нет, исчезли от времени, войн и разрушений. Башкирцева (художница) упоминает в своих мемуарах об усадьбе возле Диканьки, но я не бывала в тех местах. Не сохранились старые дома из-за того, что строились не капитально, большинство из дерева, и, конечно же, сгорали. Та же участь постигла и церкви, большинство их строилось из дерева, и помимо нарочитого уничтожения (борьба с религией), они горели.

Есть постройки, которые я помню с семилетнего возраста. Это дача Андреяшева. Врач, еще до революции купил участок возле села Свиридовка. Это была гора, возвышавшаяся над лугами, которые простиралась вплоть до реки Сула. С этой горки, если вползти на самый ее верх, открывался обширный вид на извивы и заводи реки, окружавшие их луга и небольшие рощи из ивы, ольхи и других пород деревьев.

Андреяшевская горка с ее восточной стороны вся была террасирована и засажена плодовыми деревьями - яблонями, грушами, сливами, алычой, кизилом. Красивый деревянный домик с балконом и террасами прилепился к восточной стороне горы и глядел окнами на луга и синие дали, что простирались за Сулою вплоть до горизонта. Внизу вся эта усадьба была ограждена невысоким белым, очевидно, покрашенным забором с воротами. Через эти ворота был въезд в усадьбу по дороге, поднимавшейся вверх до самого дома постепенно, так же как и окружавшие горку террасы.

У Андреяшева был свой выезд и свой кучер - лошади и экипаж располагались тут же, за домом. Это было удобно, т.к. доктора часто приглашали к больным и вызывали иной раз и ночью в окрестности села. Он пользовался уважением и доверием людей, и многим больным помогал. Где он учился - я не знаю, но, возможно, что за границей. Мне его очень хвалила пожилая преподавательница немецкого языка и вспоминала, что он ее спас от какой-то тяжелой болезни в детстве. А я запомнила серебристые елочки - две или несколько, что росли возле самого балкона дома. За садом и усадьбой ухаживал нанятый садовник. И мне рассказывал местный старичок, что для того, чтобы хлопцы не ломали деревья, доктор велел каждый вечер выставлять за ворота несколько ведер с плодами яблок, груш, слив. И всё шло мирно, ко всеобщему удовлетворению.

А что же сталось с этой прелестной дачей? В 30-е годы, когда началась коллективизация, усадьбу, дом и сад у доктора отобрали. Дом свезли на колхозный двор и в первую же ночь его подожгли. Он сгорел полностью (это по рассказам местных старожилов). Сам Андреяшев переехал в Лохвицу (райцентр), кажется, там у него был свой городского типа дом. Но и там его у него отобрали. Судьбу же сада я наблюдала сама на протяжении всех последующих лет, когда приезжала к родственникам в Свиридовку. В сад постоянно загоняли пастись скот и обламывали ветки плодовых деревьев. Сухие ветки обламывали на дрова. С живых еще удавалось собирать урожай, но со временем его становилось всё меньше. Обильно начали плодоносить подвои - шиповник. Разрослись кусты кизила, и они плодоносили. Также очень разрослись кусты жасмина. Его оказалось много, причем, нескольких сортов. Особенно хорош мелкоцветный сорт, у него очень ароматные цветы. Жива осталась и ежегодно цвела спирея розовая. Но всё это невероятно запущено, обломано. Также жива оказалась и сирень, каждый год отрастала возле бывшего дома и цвела обильно. Кое-что я начала вновь высаживать, отсадила мелкоцветный жасмин к своему дому, дейцию, сирень, шиповник, кизил. Жасмин и кизил прижились и сейчас разрослись. А там, на Андреяшевской горке всё меньше и меньше остается плодовых деревьев и все они во всё более запущенном виде. Скот продолжают загонять на эту горку - бывшую усадьбу доктора Андреяшева.

* * *

Бывшая свиридовская церковь
Вы (Михаил Трофимович Петренко) написали, что в селе Свиридовка в течение 40 лет был священник Базилевский*. Я же помню другого: отец Иван Чижевский. Был веселый, остроумный, вполне светский человек. Дружил с учителями и, в том числе, с моими родителями. Красивый высокий брюнет (это я запомнила в пятилетнем возрасте!). Жила его семья возле церкви, вернее, за нею. Семья - жена Людмила Григорьевна и двое детей - Шура и Мура. Что с ними сталось после 23-го года, не знаю, но в 1928 г., когда мы приезжали к бабушке в Свиридовку, был уже другой священник, не такой интеллигентный и обаятельный.

* БАЗИЛЕВСЬКИЙ Іван Потапович, 1877 р., с. Свиридівка Лохвицького р-ну Полтавської обл., українець, із службовців, освіта середня духовна. Проживав у с. Човно-Федорівка Зіньківського р-ну Полтавської обл. Священник. Заарештований 22 серпня 1937 р. Засуджений Особливою трійкою при УНКВС Харківської обл. 16 жовтня 1937 р. за ст. 54-10 ч. 1 КК УРСР до 10 років позбавлення волі. Реабілітований Полтавською обласною прокуратурою 11 листопада 1990 р.

Вот какую историю рассказала мне мама о семье отца Ивана. Было это еще до революции. Его жена влюбилась в молодого учителя из Новой Гребли. Решилась она бежать с этим учителем. В условленный день и время он приготовился, ждал. Но батюшка, почувствовав неладное, не дал ей лошадей. Учитель решив, что она раздумала, застрелился. Произошло это весенним днем, прямо в школе. Мама вела урок, и вдруг послышались выстрелы в соседнем классе. Побежала, открывает дверь, а он сидит за партой и пускает в себя пули. Последнюю пулю при ней - и упал. Сбежались люди, вынесли его во двор, положили на зеленую траву - он уже не дышал. Вдруг во двор вбегает матушка, запыхавшаяся, с узелком. Видит такую картину, бросается к нему: "Петрусенько, що ж ти наробив! Я ж бiгла, я ж бiгла. Кричит, плачет"... В скором времени подъезжает в экипаже отец Иван, пытается успокоить ее, поднимает, гладит, берет на руку, сажает в бричку и увозит.

Похоронили его в лесу, за селом. Единственный сын у матери. Тетя Сеня (Оксана Васильевна Соколовская) помнила одинокий крест на его могиле в лесу под дубом. Эту историю мне повторяли в 70-е годы свиридовские старушки - мать Миколы Мажары и мать Миколы Примоленного (секретаря сельсовета). Они знали семью отца Ивана и его жену и всю эту историю.

В то время, в начале ХХ века, самоубийства были нередким явлением. Подобным образом в Свиридовке покончил с жизнью родной брат Никиты Пантелеймоновича Головка. Было это тоже на любовной почве.

Из писем Зои:

Зоя, 7 июля 1993 г.:

Дорогая Риточка, сегодня День Ивана Купала… Этот день, праздник, я очень любила в детстве. В Свиридовке он был ярким. Молодые тетушки, Сенечка, Галя (Соколовские), наряжались в украинские костюмы, венки и отправлялись гулять На Глубокий Яр, к дому Терешкевича, на Детинец. Там красиво пели, и песни эти были далеко слышны. А Оксана Ивановна (Соколовская) пришла в венке, в котором были вплетены веточки со спелыми ягодами лесной земляники. Как сейчас вижу всё это яркое цветение. У бабушки в усадьбе было много цветов – столько, что проезжавшие мимо у колодца останавливались и смотрели.


Зоя, 28 августа 1993 г.:

Дорогая Риточка, сегодня День Успения Божией Матери и храм в Голинке, и я предалась воспоминаниям. Помню, как ехали туда с бабушкой на возу и в нем лежали арбузы и дыни (это примерно 1922 г.). Везли на гостинец. Помню церковь и много народу вокруг. И больше всего запомнила обратный путь. Ехала я уже с папой на его бричке и везла нас лошадь Сиротка. На мне было новенькое платьице из настоящей городской материи. Ее передала с папой бабушка житомирская, а мама сшила. Рукава были фонариком. Погода была теплая, сухая, летняя, а платье светлое, в цветочках, тоже летнее. Но, не доезжая Свиридовки, вдруг разразилась гроза, и полил сильный дождь. Папа поставил бричку под деревьями на обочине дороги, там, где огородная бригада теперь, с левой стороны, но мы всё равно намокли. И еще помню, что в самой Голинке мы с ним были у жены Дорогокупли. А усадьба его была на горе. Большой сад раскидистый и дом посередине. Открывался всё тот же вид с горы – на луга, реку Сулу, синие дали… А почему мы там с тобою ни разу не побывали? Ведь папа там вначале жил и не одно лето. Надо было только немного пройти на восток от того места, где мы сидели не раз, ожидая автобуса. А в какой-то год мы ходили в этот же день в Голинку с Ниной, и нас со всех дворов звали, приглашали на храм. А как теперь, празднуют ли так же?

6 июня 1995 г.:

"Троица – очень красивый праздник когда-то был. Помню, как его обставляли в Свиридовке в самые трудные годы: ходили за лепехой на Корiньске, устилал ею пол и долiвку. Всюду ставили веточки березки, липы, клена и, конечно же, букеты плевых цветов. И всегда в доме что-то пекли, пахло пирогами, даже в самое голодное время. И мама тоже всегда старалась что-то приготовить, испечь. Было очень торжественно".

Усадьба Терешкевича.

19 сентября 1996 г.:

"Это такая страна, такой народ. К этому стремились и это получили. Скифы. Сколько разрушено при мне в этой же Свиридовке, т.е. за мою жизнь – почти весь 20-й век! Какое чудо была дача Андрияшева, имение Терешкевича, усадьба Туган-Барановского! Всё разломали, сожгли, растащили… Даже эта старая лавка (бывший хозяйственный магазин) кому-то мешала. Пусть сидят в бурьяне и без света – это результат. Жаль лишь, что нельзя воскресить тех людей, которые создавали красоту. Время унесло их, а потомки, наследники – преследовались и разлетелись. Что можно было еще сделать? Сфотографировать развалины усадьбы Терешкевича. Надо написать очерк, показать, что было еще несколько лет тому назад (у меня есть слайды) и что стало теперь. Это надо для истории, какой-то далекой, в будущем. Бывший учитель Петренко специально ездил в Киев по поводу сохранения усадьбы Терешкевича как памятника украинской культуры и с предложениями о том, как эту усадьбу использовать, чтобы сохранить. И что же? Да ничего, не захотели и слушать, еще и изругали – зачем он вмешивается.

Я послала свои воспоминания Анатолию Стреляному о голоде в 33 году. Он делал очерк и собирал материалы по Украине. Но Свиридовка у него не прозвучала, т.к. были еще более страшные эпизоды и совсем вымершие сёла. Ничем не удивишь…

Кстати, порок в сельском строительстве – строят новые кирпичные дома, но без удобств: без канализации, водопровода, отопления. Без форточек в окнах. А между тем во всей Европе строительство жилья начинают именно с этих необходимых вещей. В Италии даже одинокий дом вдали от города имеет все необходимые удобства. Без душа, туалета, света и пр. они не сидят. Разве только пастухи с овцами среди поля…

Бывшая лавка. Снимок 1991 г.
И кому же понадобилась эта лавка (коморье, хозмаг в центре Свиридовки)? Вы видели, из чего она сделана? Там же, наверное, положены дубовые бревна, и всё сделано очень капитально. Ведь строилась лавка еще в царское время и столько лет простояла. Кому и зачем понадобилось ее сносить? Чья это инициатива? Вот в этой пассивности и безразличии ко всему самая главная беда. Всё разрешают, любые гадости можно делать. Где же молодежь? Где учителя? Чем они заняты, кроме кур и огородов? А я видела и помню других людей в той же Свиридовке.

А здесь, в Англии, уже больше года идет война за сохранение леса. Прокладывают новую дорогу, и надо снести часть леса. Но люди не разрешают. И сторожат дни и ночи, чтобы не дать снести, и полиция там ничего не может сделать. По ТВ показывали эту борьбу. Дежурят люди, ночуют в лесу по очереди, спят в гамаках, подвешенных на деревьях. Вот это и есть демократия!"

22 ноября 1996 г.:

"Вчера, 21 ноября, вспоминала Свиридовку. Это ведь там у них храм, к которому всегда раньше готовились, отмечали, ждали гостей. Церковь была Михаила Архангела – главного воина среди ангелов. Но он их тогда не защитил, когда рушили этот храм. Но, может быть, эта теперешняя их жизнь – это наказание за содеянное тогда. Но они ведь всё равно ничего не понимают и лишь жаждут всё получать даром, без труда, красть и ломать дальше… Жизнь у них не налаживается. Чем же они будут отапливаться зимою? Дров у них полный лес. Как же мы там существовали в двадцатые годы? Ведь топили, в холоде не сидели, светили каганчиком и воду носили из двух колодцев – хорошую для чая и обычную для хозяйственный нужд. Но тогда спасало то, что были большие семьи и в каждом дворе были кони и коровы. У бабушки же лошадей не было, но она людям кроила, шила, и ей за это всё привозили".